О. А. Монякова (Ковров)
ОФЕНИ: ИСТОРИОГРАФИЯ ВОПРОСА
Почти полтора столетия отделяют между собой два периода всплеска научного и общественного интереса к такому своеобразному явлению русской жизни, как офенство. Историографию вопроса условно можно поделить на четыре периода, причем перерывы между ними то были очень короткими или отсутствовали вовсе, то составляли почти целое столетие.
В первую очередь исследователей привлек своеобразный язык, на котором изъяснялись офени, и одной из первых публикаций по данному вопросу следует считать «Сравнительный словарь всех языков и наречий» П. С. Палласа 1789 года [1], в котором в качестве особого языка-наречия приводились «суздальские» слова. «Суздала» – самое старое название офеней, так как практически весь регион их бытования до административных реформ Екатерины II входил в Суздальский уезд. Правда, Паллас еще не относил его к особому искусственному языку определенной группы людей, занимавшихся торговлей, но связь суздальского наречия с занятием торговлей видел: «Что касается до суздальского наречия, то оно есть смешанное частно из произвольных слов, частно из греческих, в российские обращенных… Торга, кои от Суздаля производились даже до Греции, могут изменению сему быть причиною» [2].
Первый период изучения вопроса можно с полным основанием определить как лингвистический по причине того, что обусловлен он начавшимся в российском обществе интересом к русскому языку. Почти все работы этого сравнительно короткого периода были напечатаны в нескольких выпусках «Общества любителей российской словесности» за 1820, 1822 и 1828 годы [3]. Основная дискуссия развернулась по вопросу целесообразности изучения данного наречия, которое было признано необходимым для составления полных словарей русского языка. В этот период фактически была создана первичная основа для изучения условной речи, бытовавшей на территории России в конце XVIII – первой трети XIX вв.
Первым и основным исследователем стал стряпчий Владимирской удельной конторы А. Успенский, в 1820 году впервые осуществивший вместе с Д. И. Дмитревским более или менее систематизированную фиксацию офенских слов, а также первую публикацию текстов на «непонятном» офенском языке [3].
Первый обстоятельный анализ языка на основе публикаций А. Успенского был сделан в 1822 году членом общества Михаилом Макаровым, который высказал мысль, поддержанную позднее некоторыми другими исследователями [4], о том, что офенский язык обязан своим происхождением не торговцам-ходебщикам, а является отголоском языка, на котором разговаривали люди, жившие здесь до славянской колонизации: «20 часть Трудов принесла мне особенное удовольствие. Я с жадностью читал и рассматривал собрания провинциальных слов… Быть может, они покажут драгоценные остатки языков первобытных, языков, потонувших в силе Славян, а затем уже в силе Русских» [5].
В 1828 году А. Успенский был переведен в Саратовскую удельную контору, и печатание его материалов оборвалось. Тем не менее, благодаря ему и другим исследователям была заложена первичная основа для изучения условной речи, бытовавшей на территории России в конце XVIII – первой трети XIX вв.
В 1839 году в «Отечественных записках» увидела свет уже названная выше статья И. И. Срезневского «Афинский язык в России», основным источником данных для которой стал «афенянин» из Владимирской губернии. Считая офенский язык природным, таким же, как наречие «владимирское» или «костромское», автор приводит не только лексику этого своеобразного языка, но и образчик песенного творчества. Вот фрагмент песни торговца-коробейника:
«Ой и масс не смурак, а ламон карюк.
По турлу хандырю, коробей нарю.
Коробей нарю, карючков вершаю.
Карючок клевенек, тудонной вербушок,
Сквоженька красимка – гальм да красима.
Погорби басва масса, закуравлю с басвой.
Ой и я не дурак – молодой молодец.
По селу хожу да короб ношу.
Короб ношу, на девиц гляжу.
Девочка милочка, черный глазок,
Личико красиво – кровь с молоком.
Полюби ты меня, заживу я с тобой.
К середине XIX в. увеличилось число публикаций об офенях. И здесь в первую очередь мы должны сказать, что с 1847 года начал печатать свои исследования К. Н. Тихонравов, известный владимирский краевед, на момент начала публикаций – помощник производителя работ Владимирского губернского статистического комитета [6]. Он, пожалуй, первый основным предметом своего изучения сделал не офенский язык, а самих офеней, обстоятельно обрисовав их занятия и образ жизни. Он же был сторонником греческого происхождения термина «офеня», связав воедино большое переселение греков на Русь в XV в. и занятия шуйских жителей издревле торговлей мелочным товаром и табаком, в том числе и на Украине. Таким образом, согласно Тихонравову, первыми офенями на Руси были шуяне, а затем, в конце XVII столетия, когда в г. Шуе и окрестностях «стала развиваться мануфактурная промышленность, и, с постепенным расширением круга ее операций, офенская торговля между жителями Шуйского уезда выгодно заменилась работами на фабриках и заводах шуйских и ивановских мануфактуристов. С этого же времени, как будто взамен шуян, офенскою торговлей стали заниматься в Ковровском уезде, в казенной Алексинской волости».
Первый этап изучения явления под названием «офенство» подготовил почву для начала следующего, так называемого «далевского» периода. Поводом для особого внимания к офеням и опять же, главным образом, к их языку послужил возникший в 1850-е годы в правительственных кругах интерес к раскольникам, к их контактам между собой не только внутри России, но и за ее пределами. Власти казалось, что их связи осуществлялись на офенском или близком к нему языке. Возникла идея проверить это предположение. В связи с чем Министерство внутренних дел, а точнее Особый секретный комитет при Министерстве в лице графа Л. А. Перовского, обратилось 9 января
К тому времени Даль жил, как известно, в Нижнем Новгороде, служил управляющим удельной конторой и уже был известен своим интересом к условным языкам, написал свою знаменитую статью «О наречиях русского языка», опубликованную в 1852 году в «Вестнике Императорского Русского Географического Общества» (СПб., 1852. Ч. 6. Кн. 1. Отд. IV). В этой статье Даль сообщает точные географические и приблизительные хронологические координаты бытования офенского языка. Отметив, что «начало его неизвестно», Даль указывает его родину: Алексинская волость Ковровского уезда Владимирской губернии, откуда, по его мнению, «уже в 1700 году рассыпались ходебщики, коробейники по всей России, называя себя странным именем Масыков». На наш взгляд, здесь В. И. Даль ошибся, так как не располагал историческими документами, которые свидетельствовали о том, что первые торговцы-ходебщики известны уже с XV в. и они не были из с. Алексино.
У Даля уже был накоплен материал, но, чтобы словарь оказался полным, исследователь попросил дать распоряжение о дополнительном сборе материала в уездах Владимирской губернии. Было дано предписание управляющему Владимирской удельной конторой «собрать в Ковровском и Гороховецком уездах возможно большее количество офенских слов». Кроме того, Даль испросил разрешения «послать туда из Нижнего Новгорода способного на это дело удельного чиновника». Им стал чиновник его конторы И. Лури, который сначала отработал в Костромской губернии с языком шерстобитов, а затем отправился во Владимирскую губернию. Здесь управляющий удельной конторой передал ему две тетради офенских слов, собранных служащими Ковровского и Вязниковского уездов [8].
В контексте сказанного обращает на себя внимание публикация современного исследователя В. Баделина, который, ссылаясь на неопубликованные записи савинского краеведа Ю. Лапина, утверждает, что В. И. Даль бывал в с. Алексино, и даже публикует фотографию дома, где он якобы останавливался [9]. Нам кажется, местный старожил, чьи воспоминания записал Ю. Лапин, перепутал В. И. Даля с И. Лури, который и занимался сбором материала для Даля.
Обработка материала, собранного Лури, была завершена в конце 1854 года, и готовый словарь был отослан в Петербург. Занятие офенскими материалами способствовало более глубокому осмыслению данного социально-лингвистического феномена.
Третий период исследований офенства можно условно датировать концом 1860-х гг. до 1914 года. Он обусловлен развитием краеведения, особенно купеческого, и открытием земских учреждений, с которых и началось планомерное изучение социально-экономической составляющей жизни регионов.
Здесь обращает на себя внимание обстоятельная работа Н. Трохимовского, опубликованная в 1866 году в «Русском вестнике» [10]. Рассуждая о бытовании офеней, исследователь высказывает мысль о том, что офенством занимались жители тех местностей, где не имелось другого более выгодного занятия: «Местность, занимаемая офенями, занята ими не сплошь; в тех селах, где жители имеют другое выгодное занятие и ремесла, офеней нет; так в Холуе, где жители занимаются иконописью, во Мстере, в Стеголицах Ковровского уезда, где они заняты портняжеством». Автор также провел любопытное статистическое исследование влияния занятия офенством на рождаемость, смертность населения и количество незаконнорожденных детей в такой местности. Изучив сведения из Владимирской духовной консистории по Ковровскому, Вязниковскому и Гороховецкому уездам за 1855—1865 гг., он сделал вывод, что «в трех уездах, где преимущественно сосредотачивается офенство: 1) среднее число родившихся в означенные 10 лет менее сравнительно с остальными 10 уездами; 2) среднее число умерших менее; 3) среднее число незаконнорожденных более, чем в остальных уездах, за исключением Шуйского уезда, где среднее число незаконнорожденных значительно более, чем в каждом из уездов, населенных офенями».
Выводы эти вполне соотносятся с бродячим характером офенского промысла и сравнительной состоятельностью тех, кто им занимается.
Проанализировал Трохимовский и влияние занятия офенством на грамотность населения, придя к заключению, что последнее не стимулирует посещение школ. Например, в Ковровском уезде, где так было распространено офенство, количество мальчиков и девочек, посещавших школы, ниже всех других, исключая Судогодский уезд.
Несомненный интерес для нас представляют работы Я. П. Гарелина и И. А. Голышева [11]. Так, Я. П. Гарелин в своей работе «Суздала, офени, или ходебщики» дал подробную роспись населенных пунктов, в которых на тот период занимались офенской торговлей – 4 города (Шуя, Ковров, Вязники, Гороховец), 40 сел и 99 деревень.
И. А. Голышев, констатируя упадок офенского занятия, между тем, заключает, что «вероятно, офенство никогда совсем не уничтожится и никакие препоны не остановят его; может быть, что оно будет не так сильно в оборотах, как прежде, но мелочная торговля их должна остаться за ними точно так же, как существуют разносчики по столичным и губернским городам».
И, наконец, современный период изучения проблемы, который начался на рубеже XX и XXI веков, после многих десятилетий забвения, еще раз убеждает нас в актуальности проблемы, тем более что мы до сих пор используем в своей разговорной речи некоторые слова из офенского языка, не задумываясь об их корнях.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Паллас П.С. Сравнительные словари всех языков и наречий, собранные десницею всевысочайшей особы (Екатерины II). Ч. 1—2. СПб., 1787—1789.
2. Там же. «Предисловие от издателя».
3. Успенский А.А., Дмитревский Д.И. Слова неизвестного (офенского) языка // Труды общества любителей российской словесности. Ч. ХХ. М., 1820. С. 137—138; Успенский А. Продолжение офенского наречия // Труды… Ч. I. М., 1822. С. 322—324; он же. Сравнение офенских слов с напечатанными в «Трудах общества» словами неизвестного языка, употребительными у жителей разных российских провинций // Труды … Ч. VII. М., 1828. С. 285—294.
4. Срезневский И.И. Афинский язык в России // Отечественные записки. 1839. Т. V. Август. Отд. VII. С. 1—12.
5. Труды общества любителей российской словесности. Ч. I. М., 1822. С. 287—291.
6. Тихонравов К.Н. Офени // ВГВ. 1847. № 6. Часть неофиц. С. 25—27; он же. Офени Владимирской губернии и словарь искусственного офенского языка // ВГВ. 1855. № 15. Часть неофиц. С. 113—115; он же. Еще несколько слов искусственного офенского языка // ВГВ. 1856. № 8. Часть неофиц. С. 58—59 и др.
7. Печ. по: Бондалетов В.Д. В. И. Даль и тайные языки в России. М., 2004. С. 27.
8. Там же. С. 31.
9. Баделин В. Дали Владимира Даля // Баделин В. Земля Иванов. Историко-литературные очерки. Иваново, 2004. С. 177—183.
10. Трохимовский Н. Офени // Русский вестник. 1866. Т. LXIII. Июнь. С. 559—593.
11. Гарелин Я.П. Суздала. Еще несколько слов о ходебщиках-офенях // ВГВ. 1857. № 39—40; он же. Суздала, офени, или ходебщики // Вестник Русского Географического Общества. 1857. Ч. XIX. Кн. II. Отд. II. С. 98—108; Голышев И.А. Офени – торгаши Владимирской губернии и их искусственный язык // ВГВ. 1873. № 45. Часть неофиц. С. 1—4; № 47. С. 1—3; № 48. С. 1—3; он же. Проводы офеней в дорогу из дома для торговли и их разговор на своем условном языке // Ежегодник Владимирского губернского статистического комитета. Т. III. Владимир, 1880, и др.
© Монякова О.А., 2008
К. Е. Балдин (г. Иваново)
ОФЕНСКАЯ СУБКУЛЬТУРА –
МАЛОИЗУЧЕННЫЙ АСПЕКТ НАРОДНОЙ ЖИЗНИ
Давно известно, что на территории современного Савинского района Ивановской области в XVIII—XIX вв. компактно проживали бродячие торговцы-коробейники, в быту именовавшиеся офенями или «ходебщиками». Однако в новейшей истории этот социально-культурный феномен мало привлекал внимание исследователей. Отдельные публикации в краеведческих сборниках были посвящены частной тематике, например, распространению лубочной литературы бродячими торговцами. До революции статьи об офенях появлялись в местной периодике, но носили сугубо описательный характер. Офенство как социокультурное явление пока комплексно не исследовано. Именно такая задача стоит перед участниками настоящей конференции, которая совершенно неслучайно проводится в Савинском районе: значительную часть его до революции занимала Алексинская волость, крестьяне которой занимались такого рода промыслом.
В настоящей статье предпринимается попытка рассмотреть офенство не только с позиций истории, автор попытался использовать в исследовании методы и понятийный аппарат социологической науки. Как нам представляется, это может произвести определенный эффект, т. к. именно на междисциплинарном пограничье в рамках локальных исследований могут быть сделаны открытия, находящиеся на уровне микроистории.
В социологии и культурологии широко применяется понятие субкультуры. Известный итальянский социальный философ и искусствовед Умберто Эко в своей книге «Контркультура» определял субкультуру как совокупность культурных образцов, отличающих одну общественную группу от другой в рамках той или иной социальной системы, но не охватывающую целостную культурную деятельность личности. Это определение пользуется широким признанием среди ученых, поэтому, отталкиваясь от него, определим, может ли претендовать офенство на «звание» субкультуры.
На протяжении почти двух веков своего существования в Ковровском и Вязниковском уездах Владимирской губернии офени выработали целый ряд культурных образцов в поведении, во внешнем облике – эти образцы отличали их от обычных русских крестьян. В то же время не подлежит сомнению, что бродячие торговцы все же оставались по своей основной культуре русскими (по сословию – крестьянами или купцами).
Субкультура всегда является историческим феноменом, т. е. она ограничена во времени, возникает, функционирует, а затем исчезает. Начало существования офенского промысла на территории Ковровского уезда и, в частности, Алексинской волости исследователи традиционно относят к XVIII в., хотя в соседних местностях это занятие, судя по историческим документам, существовало и раньше. Гибель офенства как промысла и как культурного явления исследователи обычно датируют концом XIX в., когда целый ряд экономических факторов «задушил» этот промысел. Таким образом, офенство в границах Ковровского уезда можно четко локализовать во времени на протяжении периода длительностью около столетия или, может быть, немного больше.
Современная социология культуры различает субкультуры, созданные на основе социально-профессиональных и социально-территориальных групп. В первом случае индивидов объединяет какая-либо деятельность (она может быть не только профессиональной, но и любительской), во втором объединенные субкультурой люди проживают на какой-либо ограниченной территории. В случае с офенством эти два объединяющих признака совпадают. Территориальная общность заключается в том, что родиной бродячих торговцев являются Ковровский и Вязниковский уезды, небольшие группы их проживали также в Судогодском уезде Владимирской губернии. Кроме того, офеней объединяла специфическая профессиональная деятельность. В принципе, ею занимались преимущественно взрослые мужчины трудоспособного возраста, но эта субкультура в значительной степени затрагивала и их семейное окружение. Жены и дети офеней неплохо разбирались в культурных образцах, офенском языке, воспринимали соответствующую манеру поведения и в окружении посторонних сознательно (иногда и бессознательно) и четко позиционировали себя как представителей офенской культуры.
Отличительными особенностями той или иной субкультуры являются следующие: во-первых, определенные алгоритмы креативной деятельности, во-вторых, ценности, которые приверженцы субкультуры признают значимыми, и, в-третьих, особый тип коммуникационных связей, складывавшийся в процессе общения между собой индивидов данной субкультуры.
Алгоритмы креативной деятельности у офеней были налицо – они даже носили сезонный характер. Летом и в начале осени на ярмарках в Холуе или иных торжищах «ходебщик» оптом забирал товары, с которыми он отправлялся в различные районы страны. Весной он возвращался из дальних торговых поездок, рассчитывался со своими работодателями (если офеня трудился в качестве приказчика у богатого купца) или с оптовыми торговцами, доверившими ему товары в кредит (если он действовал самостоятельно). Существовали свои стандартные приемы и непосредственно во время торговли, когда офеня с коробом, тележкой или возом являлся в деревню и его окружала толпа потенциальных покупателей – местных жителей.
У представителей офенской субкультуры существовала своя система ценностей – в числе их было сохранение доброго имени среди товарищей по профессии и, особенно, в среде работодателей. Если офеня не дорожил своей репутацией, то будущее его профессиональной деятельности оказывалось под вопросом, ему переставали отпускать товар в долг, богатые офени-работодатели больше не нанимали его в качестве приказчика. В то же время честность, необходимая в своей профессиональной среде, не распространялась на отношение к покупателям – случаи надувательства были нередкими.
Что касается коммуникационных связей, то офени выработали для этого совершенно особую систему – свой собственный язык, о котором пойдет речь в ряде сообщений на конференции. Причем отличить своего от чужого офени могли еще до того, как человек заговорил, – по одежде, по манерам поведения, наконец, по предметам, атрибутам своей профессиональной деятельности. Офени составляли совершенно особую субкультуру в плане коммуникации, т. к. большинство иных субкультур своего особого языка не имели.
Для того чтобы стать офеней, недостаточно было заниматься только торговлей на стороне вразнос и вразвоз. Для этого необходимо было искренне принять нормы, ценности, символы этой общности, владеть ее языком. Это очень важный признак субкультуры, которая всегда стремится к внешнему обособлению от окружающего мира, используя для этого особый язык, манеру говорить, особую одежду и другие знаки своей «особости». Практически все субкультурные общности являются закрытыми системами. Не были исключением и офени. В то же время субкультуру офеней никак нельзя назвать тем, что в культурологии и социологии именуется контркультурой. Офенская субкультура не противостояла господствовавшему в то время в России культурному ландшафту – она была ее специфической частью.
Смысл существования субкультуры состоит в том, чтобы накапливать разнообразный опыт мировосприятия на социально-групповом уровне. Действительно, без офенской культуры и языка культура Ивановского края в прошлом была бы наверняка заметно беднее. Субкультурное разнообразие является показателем богатства культуры, а вовсе не ее кризиса, как утверждают некоторые социологи.
Следует отметить, что далеко не все социальные и профессиональные общности способны были порождать свои субкультуры. Например, многочисленные мастера кожевенного и овчинно-шубного производства, которые жили в окрестностях Шуи в Васильевской и Афанасьевской волостях, не создали особой культуры, несмотря на специфику своего производства, существование словаря специальных терминов, связанных с этими промыслами.
Еще одна закономерность субкультуры заключается в том, что при исчезновении общности людей, породившей эту субкультуру, она может и не исчезнуть, а продолжить существование, причем в качестве носителей данной картины мира выступают уже другие люди. Правда, полностью офенская культура, конечно, не сохранилась, однако отдельные элементы ее коммуникативной системы (языка) перешли в уголовную среду в виде так называемой блатной фени.
Остановимся на способах идентификации, которые использовали офени для того, чтобы обозначить свою принадлежность к данной социально-профессиональной общности. Важную роль в этом играла одежда. Первоначальное ее предназначение заключалось в том, чтобы защищать человека от внешней стихии, однако человек научился придавать одежде символический смысл, сделав ее мощным инструментом формирования самоощущения как личности, так и социальной группы. На протяжении долгого времени одежда служит средством выделения различных социальных структур и формирования субкультур.
Офени не стали выдумывать для себя особой одежды, как они выдумали для себя особый язык. Они просто восприняли тот стиль, который был нехарактерен для деревни, выделял их на фоне остальных крестьян. Офени, по нескольку раз сходившие на свой промысел, отличались от обычных крестьян своим внешним обликом, носили брюки, жилеты, даже манишки и галстуки. Причем костюмный ландшафт в Алексинской и прилегающих к ней волостях был довольно разнообразным. Те торговцы, которые все же сохранили верность традиционной одежде, делали ее значительно более нарядной: они носили рубахи ярких расцветок, плисовые шаровары, поддевки из тонкого черного или синего сукна, шелковые кушаки, козловые сапоги.
Субкультурная идентичность офеней проявлялась и в оформлении жилья. Избы в Алексине и окрестных деревнях полтора века назад существенно отличались от обычного крестьянского жилья. Дома здесь были крыты не соломой, а тесом. Они радовали глаз окрашенными наличниками, резными карнизами. На деревянных воротах также были вырезаны узоры. У некоторых офеней, которые побывали в Сибири и в степных районах, на воротах были прибиты пучки ковыля, неизвестного в нечерноземной России, или же оленьи рога, которые тоже свидетельствовали о том, что хозяин побывал в отдаленных краях. В домах офеней можно было встретить то, что в обычной крестьянской семье отсутствовало, – занавески на окнах, горшки с цветами на подоконниках, в каждом доме обязательно был начищенный медный самовар. Обстановка внутри изб зачастую была очень опрятной [1].
То, что офенская субкультура возникла именно в Алексинской волости, было обусловлено целым рядом причин, которые еще предстоит выяснить исследователям-историкам. Среди этих причин следует предварительно выделить одну, на которую, может быть, исследователи сразу не обратят внимания. Дело в том, что крестьяне Алексина, Шапкина, Лучкина, а также окрестных деревень до отмены крепостного права не являлись помещичьими, а принадлежали к ведомству государственных имуществ [2]. Разница между частновладельческими и государственными крестьянами в дореформенной России была значительной, хотя формально они принадлежали к одному и тому же сословию. Положение последних было не столь тяжелым: они не зависели от произвола и капризов помещика, налагавшиеся на них подати были легче. Для них даже до реформы
О том, что эта категория крестьян была менее забитой, имела больше возможностей для самовыражения (в том числе и в торговле), свидетельствует такое явление, как длительность сохранения исторической памяти в их среде. Один из авторов статей во «Владимирских губернских ведомостях» отмечает очень интересный факт. Оказывается, крестьяне в середине XIX в. помнили переданную им от своих предков информацию (изложенную порой в причудливом виде) о «Смутном времени» начала XVII в. Старушка, с которой беседовал автор статьи в «Ведомостях», уверенно свидетельствовала, что в те незапамятные для нее времена были «Гришка-рострижка и жена его Маришка» (Григорий Отрепьев и Марина Мнишек) [3]. Еще одним показателем отличия алексинских крестьян от окрестной «крещеной собственности» (так называл А. И. Герцен крепостных крестьян) было то, что уже в 10—11 лет каждый мальчик овладевал элементарной грамотой – чтением, письмом и счетом. Без этого офени обойтись не могли. Поэтому уровень грамотности в Алексинской волости в середине XIX в. был значительно выше, чем в других волостях того же Ковровского уезда.
Социальная общность, называемая офенством, была построена иерархически. Одна иерархическая лестница в их среде сложилась по принципу престижности и, вероятно, доходности предлагаемого покупателям товара. Как это ни странно, к низшему разряду относились те, которые торговали иконами и деревянной посудой. Далее следовали офени-бакалейщики, носившие по деревням съестные продукты длительного хранения – сахар, чай, пшено, пряности. Наконец, к высшему разряду относились те, которые торговали так называемым панским или красным товаром, т. е. тканями и галантереей.
Еще одна иерархическая лестница была построена в зависимости от состоятельности офеней и их инкорпорированности в систему рыночной экономики с характерным для нее наемным трудом. Внизу этой лестницы стояли мальчики-подручные. Профессиональная социализация подростков начиналась с 12 лет, когда родители посылали их в «ходьбу» в качестве помощника знакомого офени. Сначала мальчики работали бесплатно, потом с 15 лет им платили по 15—20 руб. в год. Далее по иерархической лестнице шли самостоятельные офени, которые на свой страх и риск закупали товар и потом старались с максимальной выгодой продать его. Среди них были люди победнее, которые отправлялись в «ходьбу» пешком, неся за плечами короб с товаром, более состоятельные толкали перед собой двухколесную ручную тележку или даже направлялись в отдаленные губернии с возом, в который была впряжена лошадь [4]. Наконец, наиболее богатыми были те офени, которые сами в «ходьбу» не отправлялись, а нанимали своих односельчан. У самых состоятельных насчитывалось до двух десятков работников. Для них товары закупал офеня-работодатель, после нескольких месяцев отлучки торговец возвращался на родину и рассчитывался с хозяином. Все это свидетельствовало о том, что промысел, бывший патриархальным в XVIII столетии, в XIX веке испытал на себе воздействие современных тенденций.
Причины упадка офенского промысла и, соответственно, исчезновения данной субкультуры разнообразны. Обычно в литературе называют только одну из них – строительство железных дорог в Ивановском крае. Действительно, доставка товаров по стальным магистралям (Новки – Иваново и далее на Кинешму) была более быстрой и надежной, чем у офеней. Эту причину упадка мелкооптовой торговли стоит признать главной в ряду других, но не единственной.
Свою роль сыграло издание в
Все это вместе взятое подорвало офенский промысел, который в 1860-х гг. испытывал глубокий кризис. Наглядным свидетельством этого стал впечатляющий упадок ярмарок в Холуе, где офени проводили оптовые закупки перед отправкой в «ходьбу». По свидетельству корреспондента «Владимирских губернских ведомостей», в
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Владимирские губернские ведомости. 1873. № 45.– Далее ВГВ.
2. ВГВ. 1851. № 38.
3. ВГВ. 1851. № 38.
4. ВГВ. 1854. № 30; 1873. № 46.
5. ВГВ. 1872. № 35.
© Балдин К.Е., 2008
Материалы к Библиографии К. Д. Бальмонта
М. Ю. Бальмонт (г. Шуя)
К. Д. Бальмонт и парижский журнал
«Современные записки»
(реферат с библиографией)
25 июня 1920 года Константин Дмитриевич Бальмонт отправился из Советской России в заграничную командировку. В начале августа он прибыл в Париж. Уезжая, Бальмонт, как и многие из невольных беженцев, предполагал, что не навсегда. Надеялся на грядущие перемены в России. Но ожидаемого не произошло, и с марта 1921 года поэт отказывается от советского подданства и объявляет о своем решении остаться во Франции.
Послевоенная Европа была уже не та. Популярность символизма прошла, другими стали жизнь и настроения в обществе, быстро росла инфляция. Источников для существования, кроме творчества и слова, в эмиграции у Бальмонта не было. С первых дней пребывания во Франции приходилось думать о том, чтобы что-то напечатать или издать, и его литературная активность стала значительной. За один только 1921 год увидели свет 6 книг Бальмонта (а всего в эмиграции им было издано 22 книги на русском языке и еще 15 подготовлено к печати). Тогда его еще издавали в Москве – там печатается изборник «Солнечная пряжа». Его книги вышли в эмигрантских издательствах Парижа, Стокгольма и Берлина. Это стихотворные сборники «Светлый час» и написанная почти полностью еще в Москве книга «Дар Земле» (Париж), «Гамаюн» (Стокгольм), переиздание «Сонетов Солнца, меда и Луны» и сборник переводов «Из мировой поэзии» (Берлин). Бальмонт стал активнее писать прозу. В 1923 году берлинское издательство «Огоньки» опубликовало книгу Бальмонта «Воздушный путь», куда вошло 12 рассказов, как дореволюционных, так и новых, написанных в эмиграции. Напечатан также был и его автобиографический роман «Под Новым Серпом». Но получаемых за это денег на жизнь не хватало. Бальмонт старался публиковаться во всех возможных сборниках, журналах, антологиях, альманахах и газетах.
Со второй половины 20-х годов Франция стала крупнейшим издательским центром (около 200 издательств) русской послереволюционной эмиграции. С. Э. Лебедева в своем исследовании «Основные направления литературной полемики русского зарубежья первой волны и их отражение в журнале “Современные записки”» пишет:
«Однако поддерживать постоянный интерес читателя удавалось лишь немногим русским изданиям. <...> Таким популярным и долговечным стал общественно-политический и литературный журнал «Современные записки». Он вернул в русскую культуру феномен «толстого» журнала – ту самую традицию литературно-общественного издания, которая сыграла значительную роль во всей русской культуре. Журнал был основан как периодический орган партии, члены которой не предполагали отказываться от идеалов своего революционного прошлого, что, так или иначе, наложило отпечаток на всю его историю. В Праге А. Ф. Керенскому на самом высоком уровне пообещали финансовую поддержку и содействие в издательской деятельности – было даже заключено официальное соглашение, которое подписал министр иностранных дел Э. Бенеш. Это финансирование, как и другие мероприятия чешской «акции» по отношению к эмигрантам, осуществлялось из средств вывезенной из России чехословацкими легионерами части государственной золотой казны, которая находилась у адмирала А. В. Колчака. Известно, что партия эсеров имела к этому непосредственное отношение. «Современные записки» начали издаваться пятью правыми эсерами (как писалось – «при ближайшем участии») Н. Д. Авксентьевым, И. И. Бунаковым-Фондаминским, М. В. Вишняком, А. И. Гуковским, В. В. Рудневым (после скорой смерти А. И. Гуковского – четверыми).
Круг интересов редакции быстро вышел за чисто политические рамки. Журнал явился преемником «Грядущей России» – первой неудачной попытки создания в эмиграции «толстого» журнала (вышло всего 2 номера в феврале и апреле 1920 года). Выбор названия нового периодического органа печати свидетельствовал об обращении к опыту журналистики прошлого века (популярные журналы XIX века – «Современник» и «Отечественные записки»). Он задумывался как ежемесячное издание, но в реальности удавалось издавать не более 6 номеров в год, а с 1931-го – всего 2—3 номера в год. Первый номер журнала вышел в ноябре 1920 года. Журнал выходил книжками объемом около 400 страниц при тираже не более 2000 экземпляров. Композиционная структура журнала была трехчленной. Первым шел традиционный для «толстых» журналов художественный (без названия) раздел, состоящий из двух немаркированных частей – проза и поэзия (в этом же разделе – опять без дополнительного деления – публиковалась и (философская) публицистика). Вторым по объему (не всегда) и очередности шел раздел «Культура и жизнь», в состав которого входили статьи на самую разную тематику – политика, философия, экономика, культура и т. д. <...> Третий – последний – раздел назывался «Критика и библиография» и содержал достаточно большое количество обзоров и рецензий на книжные «новинки» как на русском, так и на иностранных языках. Последний 70-й номер журнала вышел в свет в апреле 1940 года, после чего, в связи с немецкой оккупацией Парижа, выпуск был прекращен.
Основная группа издателей и авторов пересекла океан и в 1942 году возобновила издание журнала в Нью-Йорке под названием «Новый журнал». Хотя он считается официальным преемником «Современных записок», но ни по степени популярности, ни по авторитетности, ни по значимости для русской культуры он не сопоставим с прежними «Современными записками».
С авторами журналу повезло с самого начала: его поддержал уже известный тогда А. Н. Толстой. Его примеру последовали и другие знаменитые русские писатели зарубежья: М. А. Алданов, К. Д. Бальмонт, А. Белый, И. А. Бунин, З. Гиппиус, Б. К. Зайцев, Д. Мережковский, М. А. Осоргин, А. М. Ремизов, И. С. Шмелев и многие другие. Высокому уровню литературного отдела соответствовала и литературная критика, отдел которой в журнале вел М. Цетлин.
Элитный состав авторов позволил журналу задать высокий литературно-художественный уровень. Вопреки обвинениям в «консерватизме», редакторам журнала удавалось привлекать к сотрудничеству самых ярких и талантливых авторов не только среди представителей старшего поколения эмигрантов, но и среди литературных «детей». Большинство литературных дискуссий эмиграции получили свое отражение в издании. Страницы журнала стали местом для литературных баталий по всем основным проблемам русского зарубежья первой волны. Лишь несколько эмигрантских изданий могли составить некоторую конкуренцию «Современным запискам»: это журналы «Воля России» (Прага, 1922—1932), «Иллюстрированная Россия» (Париж, 1924—1939), газеты «Последние новости» (Париж, 1920—1940) и «Возрождение» (Париж, 1926—1940). Самыми непримиримыми литературными противниками «Современных записок» явились «Версты» М. Слонима (Париж, 1926—1928) и «Числа» Н. Оцупа (Париж, 1930—1934). Хотя по художественно-эстетическому уровню, по авторитетности авторов, по значимости высказанных мыслей эти издания вряд ли могли серьезно конкурировать с журналом, но своей оппозицией по ведущим идеологическим, философским и эстетическим вопросам эмиграции они задавали тон, провоцируя «Современные записки» на ведение острых литературных дискуссий.
Отличительной особенностью журнала явилось и то, что журнал самим своим названием, помимо заявки на высокий художественный уровень литературно-критических публикаций, в определенной степени выражал идею продолжения в условиях эмиграции демократических традиций полемики. Страницы журнала предоставлялись авторам, выражающим порой прямо противоположные друг другу позиции, и, что уж совершенно невероятно, в нем всегда находилось место и для главных оппонентов самого журнала. Немало статей в «Современных записках» опубликовал М. Слоним, Д. Святополк-Мирский, П. Милюков, Н. Оцуп – люди, возглавлявшие издания, с которыми журнал вел непримиримые литературные войны. В заявлении «От редакции» [1] первого номера журнала было определено, что издание открывает «широко свои страницы, – устраняя вопрос о принадлежности авторов к той или иной политической группировке, – для всего, что в области ли художественного творчества, научного исследования или искания общественного идеала представляет объективную ценность с точки зрения русской культуры. Редакция полагает, что границы свободы суждения авторов должны быть особенно широки теперь, когда нет ни одной идеологии, которая не нуждалась бы в критической проверке при свете совершающихся грозных мировых событий. Как журнал общественно-политический, «Современные записки», орган внепартийный, намерены проводить ту демократическую программу, которая... была провозглашена и воспринята народами России в мартовские дни 1917 года». По заявлению редакторов журнала, на первый план выдвигалась задача «независимого и непредвзятого суждения о всех явлениях современности с точки зрения широких, очерченных выше, руководящих начал». В основном, задачи, поставленные изначально редакцией журнала, выполнялись. Он превратился, по сути, в литературный и культурный центр, дискуссионный клуб, объединивший все лучшие творческие силы эмиграции» [7].
Нет, наверное, ни одного издания, «редакторы которого бы авторами принимались на ура. И в этом смысле редакторы “Современных записок” были людьми скорее мягкими, по крайней мере, часть из них. И. И. Фондаминский был не просто обходительно-вежливо-мягкий практически со всеми авторами, а так обхаживал их в переписке, что трудно себе представить. Были более жесткие. В. В. Руднев занимал промежуточную позицию, а вот М. В. Вишняк был человек резкий, жесткий, и практически все выбрасывания шли по линии Вишняка. Но тем не менее, окончательное решение принималось коллегиально. И если все были за, то и Вишняк, скрепя сердце, вынужден был идти на уступки» [8].
При журнале существовало одноименное издательство, которое выпустило 35 книг (почти все они были отдельными изданиями произведений, напечатанных в журнале).
На страницах журнала увидели свет как крупнейшие произведения русской литературы XX века, так и многочисленные литературно-критические работы. За время существования «Современных записок» были напечатаны произведения более сорока писателей разных литературных школ, разного характера и степени дарования. Даже выборочный анализ полемических материалов журнала свидетельствует об уникальности его как явления отечественной культуры.
Как и другие эмигрантские издания, журнал «Современные записки» был запрещён в СССР. Тем не менее, номера журнала доставлялись в Кремль с дипломатической почтой. Кроме того, отдельные экземпляры ввозились на территорию СССР нелегально. При этом в переписке эмигрантов журналу соответствовало кодовое слово «Дарья Николаевна» [9].
С «Современными записками» Бальмонт стал сотрудничать с самого первого номера, опубликовав на страницах журнала за период с 1920 по 1937 год в 16 книгах 57 стихотворений и сонетов (8 из которых в составе эссе), повесть «Белая невеста» (№ 7), эссе «Мысли о творчестве» (№ 1 и № 4) и «Русский язык (Воля как основа творчества)» (№ 19). В № 7 он опубликовал также стихи Марины Цветаевой, привезенные с собой из России, а в своем предисловии к публикации стихотворений дал ей такую характеристику: «Наряду с Анной Ахматовой, Марина Цветаева занимает в данное время первенствующее место среди русских поэтесс. Ее своеобразный стих, полная внутренняя свобода, лирическая сила, неподдельная искренность и настоящая женственность настроений – качества, никогда ей не изменяющие» [2]. Кроме того, в двух книгах (№ 13 и № 48) были помещены рецензии: в № 13 – А. Меримкина «Осмысление звука» на книгу Бальмонта «Поэзия как волшебство», а в № 48 – М. Цетлина на книгу «Северное сияние: Стихи о Литве и Руси». В № 61 (11 июля 1936 года) Б. К. Зайцев поместил свою статью «О Бальмонте: (К пятидесятилетию литературной деятельности)». Начиная с № 9 (1922 год) имя Бальмонта печаталось в каждом номере «Современных записок» в традиционном списке авторов.
Отношения Бальмонта с редакцией «Современных записок», однако, не всегда были бесконфликтными. Как следует из воспоминаний М. В. Вишняка, на Бальмонта смотрели как на писателя прошлого, поэта, «перепевшего себя» [3, с. 153]. Его статьи сокращали, и его стихотворения долго дер-жали в портфеле редакции. Бальмонт принимал некоторые факты невнимания к нему как наглость со стороны профанов в поэзии и отвечал соответственно. Писательская активность Бальмонта натолкнулась на неприятие и холодность и в других редакциях, и, несмотря на свою огромную дореволюционную популярность, он теперь зарабатывал мало, страдая от непонимания редакторов и изменившейся публики. Например, в письме от 15 сентября 1921 года к П. Н. Милюкову, главному редактору «Последних новостей», он откровенно говорит о своем тяжелом положении: «Многоуважаемый Павел Николаевич. Мне очень тягостно докучать Вам повторно. Но я прошу Вас, посылая два новых стихотворения, по возможности чаще печатать меня. Я не могу не сказать Вам, что я нахожусь в очень стесненных обстоятельствах. Раньше, кроме Вашей газеты, меня печатали “Воля России” и “Руль”. Теперь они более не печатают меня. “Современные записки” берут у меня лишь минимум из того, что я им даю…» [4].
В 1924 году возник конфликт с «Современными записками» из-за поэмы «В голубых долинах», отвергнутой редакцией без объяснений. Через три года после этого, в 1927 году, стихотворение, посвященное близкому другу Бальмонта в эмиграции, И. С. Шмелеву, редакция просто отложила в сторону («Меня очень поразило отношение редакции “Современных записок” к К. Д. Бальмонту. Стихи его были посвящены мне. Обиду ему я считаю обидой и себе. Но об этом я поговорю особо», – из письма И. С. Шмелева к М. В. Вишняку 22 октября 1927 года [3, с. 761—762]). И наконец, в 1934 году журнал отказался не только от новых стихотворений Бальмонта, но, несмотря на свои обещания, и от стихов его дочери Мирры («юной поэтессы»). На все эти эпизоды Бальмонт бурно и обиженно реагировал. Приведу лишь одно (но полностью) яркое письмо из сохранившихся писем Бальмонта в редакцию – В. В. Рудневу от 19 мая 1934 года: «Многоуважаемый Вадим Викторович, я получил Ваше письмо от 16-го мая, и тон его, к моему сожалению, свидетельствует, что, говоря со мной, Вы, очевидно, не отдаете себе отчета, с кем Вы ведете разговор. Иначе Вы, конечно, не позволили бы себе принять такой развязный тон. Прежде всего, Вы позволяете себе такие слова: “Возражаю против присвоенного Вами почему-то права писать грубости”. Знаете, с одним постоянным собеседником я нередко спорю, мы спорим и, разгорячаясь, говорим иногда резкости друг другу. Так вот мы условились: “Слово «грубый» так неприлично-грубо, что, кто в споре его первый произнесет, он-то и есть грубиян”. Затем Вы говорите изумительные, унижающие здравый смысл, слова “об угрозе (моей), не в первый уже раз повторяемой – выйти из числа сотрудников”. Ваш этот язык – не язык писателя с писателем или редактора с сотрудником, а язык, напоминающий уютный разговор с околоточным надзирателем или собеседование двух боксеров. Надеюсь, ни я, ни Вы к этому разряду человечества не принадлежим. Я никогда никому не произносил никаких угроз, ни по какому случаю, а если действовать, так прямо действовал, хорошо ли, дурно ли. Я не один раз, а два или три раза, просто-напросто говорил Вам, что редакция “Современных записок” (печатая мое имя в своих объявлениях, скажу сейчас, – что конечно, ей приносит пользу) упорно задерживает присылаемые мною ей вещи или вовсе их не печатает и что я хочу не номинального участия в журнале, а фактического, – если же это, для всякого очевидное и законное мое желание не будет удовлетворяться, мне ничего не остается как выйти из числа сотрудников. Тут все честно, честно и очевидно. Кривотолки в таком разговоре могут происходить или из злой воли собеседника (не допускаю ее в Вас, ибо считаю Вас уважительным человеком), или из неумения говорить соответственным положению двух собеседников языком. Да, мы говорим на разных языках. Я писал Вам два последние свои письма с полной доверчивостью и прямотой, как человек к человеку. Вы, в письме от 27-го февраля, написанного в тоне, показавшемся мне дружественным, между прочим, сообщаете: “О стихах, ближе к выходу номера, еще будем говорить в редакции – сейчас все в разъезде”. Послушайте, Вадим Викторович, неужели, на самом деле, Вы просто не понимаете, что, после таких слов, Вы нравственно обязаны были сообщить мне своевременно (не ставя меня в унизительное положение узнающего об этом из газетного объявления), что желание мое видеть присланные мною стихи в ближайшей книге журнала редакцией отвергнуто, и объяснить мне, на каких уважительных причинах эта новая ко мне небрежность постановлена? Вы этого не сделали. Судите же сами, насколько правдиво и серьезно Ваше письмо от 27-го февраля и насколько оно похоже на обычную канцелярскую отписку. Увы, в последнем Вашем письме (в таком тоне это было первым и, конечно, будет последним) Вы пишете мне как городничий к зависящему от него подчиненному. “Присвоенное право”! Вы, по-видимому, и тут не отдаете себе отчета, что Вы произносите слово, которое можно назвать уголовным! За всю мою жизнь никогда и нигде я ничего себе не “присвоил”, а все, что мое, завоевано честным моим трудолюбием и силою моего художественного дара.
Если бы я захотел усвоить Ваш способ речений, я мог бы, иронически усмехнувшись, сказать: “Вся Ваша редакция состоит из самозванцев, присвоивших себе редакторские права и привилегии. Ни один ведь из редакторов не имеет литературного имени. А если одному из них, – на том основании, что он помогает журналу своими деньгами, – даровано печатать в нем свои плохенькие стишки и цензуровать стихи настоящих поэтов, а другой, – на том же основании, – печатает в журнале бесконечные свои дилетантские мнимо-исторические рассуждения кустарного производства, сие счесть надобно вопиющим беззаконием и неправосудным присвоением себе чужих прав и преимуществ”.
Так говорил бы я, если бы хотел подражать в несдержанности языка Вам.
Но всего этого написанного в предыдущем параграфе я не говорю, а лишь даю Вам цветистый пример того, куда может завести несдержанность языка и непонимание, что с писателем непозволительно говорить административным языком.
С истинным почтением К. Бальмонт» [5].
Последняя публикация Бальмонта в «Современных записках» состоялась в № 64 1937 года. В этом же году его последняя книга, «Светослужение», была напечатана в Харбине, а в Москве в государственном издательстве «Художественная литература» тиражом 50000 экземпляров был издан его знаменитый перевод гениальной поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре» («…мы даем постольку, поскольку он является пока единственным»).
Приложение
Библиография публикаций К. Д. Бальмонта и о нем
в журнале «Современные записки»
I. 1920. Кн. 1 [ноябрь].
Бальмонт К. [Стихотв.:] Из ночи («Я от детства жил всегда напевом…»). С. 34—35.
Бальмонт К. Мысли о творчестве. Эпоха Возрождения и заря новой жизни. Романтики. С. 51—64.
В составе статьи сонет о Леонардо да Винчи («Художник с гибким телом леопарда…»).
II. 1920. Кн. 2 [декабрь].
Бальмонт К. Змей: [Венок сонетов] (1) «Я верую во власть и в чару Змея…»; 2) «К бессмертному всегда чрез смелость путь…»; 3) «Смой лик любви, и свой же лик забудь…»; 4) «Из точных черт слагается камея…»; 5) «Незрячий червь пробил всю землю, смея…»; 6) «У первой птицы в крыльях билась жуть»; 7) «Был змеем каждый дух когда-нибудь…»; 8) «Змеина стеблем белая лилея…»; 9) «Поняв запрет, запретное разбей…»; 10) «Не выходи на бой чрезмерно рано…»; 11) «Любя змею, люби и голубей…»; 12) «В одной из птиц есть путь от всех скорбей…»; 13) «Взгляни на круг сапфирный Океана…»; 14) «Чрез каплю воли ты всемирный Змей»; 15) «Я верую во власть и в чару Змея…»). С. 41—55.
III. 1921. Кн. 4 (15 апреля).
Бальмонт К. Мысли о творчестве. 3. Тургенев. С. 285—296.
Содерж.: Творчество И. С. Тургенева. В составе статьи стихотворение («Тургенев – первая влюбленность…»).
IV. 1921. Кн. 5 (5 июня).
Бальмонт К. [Стихотв.:] Встреча: (1) «Тебя я встретил ребенком малым…»; 2) «Потом невестою чужою…»; 3) «Безупречно красивы высокие свечи…»; 4) «От белых лилий над водою…»; 5) «Но ты еще покров наденешь белый…»). С. 94—98.
V. 1921. Кн. 7 (5 октября).
Бальмонт К. Марина Цветаева. С. 92.
Предисловие к публикации стихотворений М. И. Цветаевой.
Бальмонт К. Белая невеста: Повесть. С. 109—129.
VI. 1922. Кн. 9 [начало марта].
Бальмонт К. [Стихотв.:] Видения родного: Иволга («Как голос женщины, узнавшей свой черед…»); Колодец («Сполна принявши в сердце жало…»); Околдованный (1) «Огулял меня Леший в лесу…»; 2) День ли? Ночь ли? Что же это?...»; 3) «Я узнал, как дышат корни всех растений…»). С. 180—186.
VII. 1922. Кн. 13 (7 декабря).
Бальмонт К. [Стихотв.:] Из новой книги: Прах (I) «Не досягнуть до неба голубого…»; II) «Костры дымятся. Красные. Четыре…»; III) «Быть может, лучший путь – прожить свой день…»). Трицвет (1) «Мне снятся сны, которым нет предела…»; 2) «Палящий зной. Июльский день истомный…»; 3) «Бездонна синь. Вечерняя прохлада…»). С. 116—121.
Меримкин А. Осмысление звука [Рец. на кн.: Бальмонт К.Д. Поэзия как волшебство. М.: Задруга, 1922]. С. 342—349.
VIII. 1923. Кн. 16 (III) [июль].
Бальмонт К. [Стихотв.:] Созвенность («Все в этом мире изменений…»). С. 139—140.
IX. 1923. Кн. 17 (IV—V) [осень].
Бальмонт К. [Стихотв.:] Полюс (1) «Полнеба в плотном пламени шафрана…»; 2) «Колдует желтым цветом тишина…»; 3) «Последний мир и первый миг – слиянье…»; 4) «Когда ж дотла растратит вышина…»). С. 111—114.
X. 1924. Кн. 19 [конец марта].
Бальмонт К. Русский язык (Воля как основа творчества): [Эссе]. С. 206—233.
Эссе содержит стихотворения Бальмонта: цикл «Моё – ей»: (1) «Приветствую тебя, старинный крепкий стих…»; 2) «Я видел много чаровниц…»; 3) «Как мертвый, восстающий из гробниц…»; 4) «Игрою тонкого тканья…») (с. 206—207), сонет «Гонимым» («Защита слова Ъ, о, твердый знак…») (с. 230) и стихотворение «Птицы» («Знающий счастье и боль…») (с. 233).
XI. 1924. Кн. 22 [середина декабря].
Бальмонт К. Из книги «В раздвинутой дали»: [Стихотв.:] Заветная рифма («Не Пушкин, за ямбами певший хореи…»); Русский язык («Язык, великолепный наш язык…»); Отчего? («Отчего, хоть нежен Фет…»). С. 174—179.
XII. 1927. Кн. 31 [21 апреля].
Бальмонт К. Из книги «В раздвинутой дали»: [Стихотв.:] Дремота («Задремал мой единственный сад…»); Туда, туда («Туда, туда в простор необозримости…»); Море («Из рыбьего блеска, из рыбьих чешуек, незримой иглою их сшив…»). С. 248—250.
XIII. 1931. Кн. 47 [конец сентября].
Бальмонт К. [Стихотв.:] Вода златая («Бьется маятник, качая…»). С. 229—231.
XIV. 1932. Кн. 48 [20 января].
Цетлин М.О. [Рец. на кн.:] Бальмонт К.Д. Северное сияние: Стихи о Литве и Руси. Париж: Родник, 1931. С. 483—484.
XV. 1933. Кн. 51 [середина февраля].
Бальмонт К. [Стихотв.:] 1. Сквозная сеть («Дохнуть в напев порывным ветром, полным длительности…»); 2. Я люблю тебя («Я люблю тебя больше, чем Море, и Небо, и Пение…»). С. 178—179.
XVI. 1934. Кн. 54 [вторая половина января].
Бальмонт К. [Стихотв.:] Воскуряющиеся («Когда весна…»). С. 187.
XVII. 1936. Кн. 61 [11 июля].
Зайцев Б.К. О Бальмонте: (К пятидесятилетию литературной деятельности). С. 185—190.
XVIII. 1937. Кн. 64 [вторая половина сентября].
Бальмонт К. [Стихотв.:] Сон наяву («Расколебленные бурею ночною…»); Всходящий дым («Всходящий дым уводит душу…»). С. 151—153. [6].
Примечания
1. Современные записки: Общественно-политический и литературный журнал. Репринтное комментированное издание: В 70 т. Т. 1 / Под ред. М. Н. Виролайнен, С. В. Куликова. СПб.: Издательский дом «Петрополис», 2010. С. 23—24.
2. Цветаева М. К. Бальмонт // Современные записки: Общественно-политический и литературный журнал. Кн. 7. Париж, 1921. С. 92.
3. «Современные записки» (Париж, 1920—1940). Из архива редакции / Под ред. О. Коростелева и М. Шрубы. Т.
4. Новый журнал: кн. 214 / Гл. ред. Ю. Кашкаров. Нью-Йорк, 1999. С. 160—161.
5. Где мой дом: Стихотворения, худож. проза, статьи, очерки, письма / Сост., авт. предисл. и коммент. В. Крейд. М.: Республика, 1992. С. 409—411.
6. Вокруг редакционного архива «Современных записок» (Париж, 1920—1940): Сб. ст. и материалов / Под ред. О. Коростелева и М. Шрубы. М.: Новое литературное обозрение,
Основные направления литературной полемики русского зарубежья первой волны и их отражение в журнале «Современные записки»: дисс. ... канд. филол. наук: 10.01.01. Москва, 2007. Введение цитируется по: URL: http://www.dslib.net/russkaja-literatura/osnovnye-napravlenija-literaturnoj-polemiki-russkogo-zarubezhja-pervoj-volny-i-ih.html (состояние на 30.10.2012).
Бенефис «Современных записок». URL: http://www.svobodanews.ru/content/transcript/2182979.html (состояние на 30.10.2012).
9. URL: http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%BE%D0%B2%D1%80%D0%B5%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D1%8B%D0%B5_%D0%B7%D0%B0%D0%BF%D0%B8%D1%81%D0%BA%D0%B8 (состояние на 30.10.2012).
© М. Ю. Бальмонт, 2012
Бальмонт Михаил Юрьевич, правнучатый племянник К. Д. Бальмонта, лауреат Всероссийской литературной премии имени К. Д. Бальмонта.
ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЯМ
В последние годы в российском обществе растет интерес к историческому прошлому нашего Отечества. Настоящий расцвет сейчас переживает краеведение, которое является не только научной дисциплиной, но и широким общественным движением. Богатым и славным прошлым может гордиться Савинский район Ивановской области. Настоящей визитной карточкой этого муниципального образования стал офенский промысел, которым занимались 150—200 лет назад сотни крестьян, в основном – в Алексинской волости, которая ныне входит в состав Савинского района. Неслучайно на гербе района изображен офеня-коробейник.
По инициативе администрации района, при участии областного краеведческого общества 8 октября
Эти фактические данные, собранные исследователями, выводы, сделанные ими, будут востребованы теми, кто неравнодушен к своему краю. Материалы сборника позволят любителям краеведения открыть для себя забытые страницы истории, будут способствовать патриотическому воспитанию населения района, любви к Отечеству и гордости за свою «малую родину».
Глава Савинского муниципального района М. А. Осколков
Н. С. Шептуховская (г. Шуя)
ПРОЯВЛЕНИЯ НАРОДНОЙ КУЛЬТУРЫ В ПИСЬМАХ КОНСТАНТИНА БАЛЬМОНТА К ИВАНУ ШМЕЛЕВУ
Письма Константина Бальмонта являются важной частью творческого наследия поэта и представляют большой интерес как самостоятельный культурный текст. Его изучение позволяет выявить отношение поэта к продуктивным ценностям народной культуры, осмыслить их место в истории развития общества.
Публикация в 2005 году книги «Константин Бальмонт – Ивану Шмелеву. Письма и стихотворения 1926—1936» [1] раздвинула границы литературы эмиграции, предложив читателям и исследователям неизвестные ранее письма поэта. Они обращены к знатоку и редкостному ценителю народной православной России – писателю Ивану Шмелеву – и содержат, на наш взгляд, любопытный материал. Он интересен в плане биографии и творчества К. Д. Бальмонта, его связей с современниками, в то же время позиционирует поэта как человека, знающего русскую народную культуру и бережно относящегося к ее языковой основе и традициям.
Ранее исследователей творчества поэта в большей степени интересовало постижение Бальмонтом иноземной народной культуры, как Запада, так и Востока [2], и лишь в последнее десятилетие все чаще стали появляться труды, поднимающие вопрос о «русскости» Бальмонта, о русских истоках его миросозерцания и творчества. Среди исследований в этом направлении выделим труды историка литературы, филолога-слависта, переводчика А. Д. Романенко [3] и доктора филологических наук Л. А. Розановой [4].
Прежде чем мы обратимся к анализу писем Бальмонта к Шмелеву, представляется целесообразным напомнить, что будущий поэт с детства был близок к жизни простого русского народа, прежде всего крестьянства. Архивные документы сообщают, что Д. К. Бальмонт – отец поэта – владел землями Якиманнской волости Шуйского уезда: сельцом Гумнищи, пустошами Белавино, Давидово, Березовка, деревнями Матвейково, Мужиловка, Жигари. Жизнь родовой усадьбы, где Бальмонт провел свое детство, также располагала к постижению народной культуры. По справедливому утверждению Л. А. Розановой, «при начале жизни и творчества, русский мир, как у большинства соотечественников-литераторов, наступал на него (Бальмонта. – Н.Ш.) в качестве абсолютно независимой, объективно существующей данности, в качестве ближайшего окружения» [4]. Этот «русский мир» с юношества ассоциировался в его сознании с важными нравственными категориями. В анкете для Критико-библиографического словаря русских писателей и ученых С. А. Венгерова Бальмонт писал: «...впервые сверкнувшая, до мистической убежденности мысль о возможности и неизбежности всемирного счастья семнадцати лет, когда однажды во Владимире, в яркий зимний день, с горы я увидел вдали чернеющий длинный мужицкий обоз». Через много лет эмигрант Бальмонт в автобиографическом романе «Под Новым Серпом» и ряде рассказов, воссоздаст образ русской деревни с ее укладом и яркими колоритными персонажами, прототипами которых станут реальные люди, жившие когда-то в усадьбе и ее окрестностях. Более того, этот мир в различных его проявлениях станет основой для сохранения национальной идентичности поэта как личности.
Во-первых, выделим из переписки Бальмонта и Шмелева послание, являющееся в некоторой степени камертоном, определяющим главный настрой общения поэта и писателя, а именно трепетное отношение к России, русскому языку, Слову. Это письмо Бальмонта от 14 июля 1930 года с поздравлением по поводу 35-летия литературной деятельности И. С. Шмелева: «Дорогой друг! Приветствуют Вас Константин и Елена с 35-летием славного служения Вашего, благоговейно-верного, Русскому Слову, России и тому глубинному Русскому языку, желаннее которого нет для меня на земле ни одного языка» [1, с. 210].
Эпистолярное общение с мастером «Русского Слова», естественно, регламентировало употребление выражений, свойственных народной языковой культуре. Бальмонт охотно поддерживает диалог со Шмелевым в этом ключе, свидетельством чего является множество примеров. Ограничимся несколькими, и дополнительно отметим, что при анализе текста писем поэта мы не затронем исследования поэтических инкрустаций.
Так, в письме от 22 декабря 1927 года, описывая свое состояние от написания поздравлений, Бальмонт отмечает: «В путанице писания 60-и (!!!) праздничных (гм! праздничных!) писем. Ручки-ножки отнимаются» [1, с. 80]; в сообщении Шмелеву о визите к хозяйке дома, в котором проживали Шмелевы, поэт подмечает, что сидела она «одна-одинешенька»; в другом письме непонятное поведение одного из жителей французского Капбретона Бальмонт расценивает как «чудеса в решете».
Наиболее ярко простонародная речь с ее присказками и поговорками, как отражение народной культуры, звучит в письме от 20 сентября 1933 года: «Друг, говорят, что 3-го октября нов. ст., сего года, исполняется И. С. Шмелеву 60? Воистину ли так? “Три коровушки есть, отелятся, будет шесть”. Утешительно. Проздравляю. За здоровье Вашей милости испью чаю» [1, с. 303].
Любопытно, что некоторые из образных выражений, а именно «горе лыком подпоясано» и «горе-гореваньице», которые мы встречаем в письмах Бальмонта, имеют, по мнению поэта, непреходящую ценность в качестве эталонного образца русского народного творчества. Так, в заметке «О книгах для детей» Константин Бальмонт, размышляя о воспитании культуры детского чтения, пишет: «…я читал “Детский Мир” Ушинского, и стихи Пушкина и Никитина, и русские народные песни, русские народные сказки. Я помню, что меня загадочно пленило словосочетанье “ах ты, горе-гореваньице”. И весьма поразило меня, что горе лихом подпоясано» [3, с. 110]. Будучи на чужбине, Бальмонт воскресил эти народные выражения для передачи наиболее трудных ситуаций собственной жизни.
Многие образы, заимствованные поэтом из русских народных сказок, например печка или Василиса Премудрая, приобретают в письмах Бальмонта новую культурно-историческую окраску. Письмо от 8 ноября 1928 года: «Укладываем сундуки. За окнами вихрь и слезоточивое помешательство Природы. Печечка пошептывает, что лучше б я ее покормил углем, а не распиленным ящиком и не французскими романами и польскими журналами, как в Советской Москве. Но, голубушка, ma tante Mirusse, чем богаты, тем и рады» [1, с. 152]. Так прием персонификации, неизменно присутствующий в народном эпосе, позволяет поэту русскую печь превратить в носитель информации о «культуре» бытия послереволюционной Москвы и русской эмиграции. Другой пример – рассказ Бальмонта о сложностях найма квартиры для эмигрантов во Франции, представленный в форме диалога «Василисы Премудрой» и некоего «Помещателя».
«ВАСИЛИСА ПРЕМУДРАЯ. У Вас есть помещение?
ПОМЕЩАТЕЛЬ. Вы иностранка?
ВАСИЛИСА (нервно). Да, я иностранка!
ПОМЕЩАТЕЛЬ (с ликом лесного клопа). Мы не хотим иностранцев.
ВАСИЛИСА (голосом твердым). Вы не хотите иностранцев, которые вас кормят?
ПОМЕЩАТЕЛЬ (медленно и злостно). Особенно не хотим, чтоб они нас кормили.
ВАСИЛИСА ПРЕМУДРАЯ. Тем хуже для вас».
Мы процитировали диалог полностью для того, чтобы представить его особенности. Обмен короткими репликами, распределение ролей, где «первый – обычный, “нормальный” человек, а второй – шут, умный глупец, фольклорный дурак» [5, с. 150], дают возможность говорить о нем как о типичном «раусе» народного театра, расцвет которого пришел на последнюю четверть XIX века. Обращение поэта к этой модели ярмарочно-площадной культуры, по-видимому, неслучаен. С помощью раусного диалога, «близкого Петрушке, шуткам карусельного деда, присказкам раешника, прибауткам уличного торговца», он оригинально отразил острую злободневную тему жизни русских эмигрантов, придав ей сатирическую окраску балагана.
Однако Бальмонт не только проявлял особый интерес к культуре народного площадного искусства, который был свойственен русской интеллигенции XIX и XX веков (достаточно вспомнить отношение к культуре праздничных гуляний Ф. И. Шляпина, Б. М. Кустодиева, В. Э. Мейерхольда, А. М. Ремизова). Он глубоко чувствовал тот синкретизм, сохранившийся в поэзии народного обряда, соединяющий слово, музыку и действие. Из письма 1930 года: «Знаете ли Вы <...>, что “Наша Масленица” – один из самых наилучших Ваших рассказов? Когда я читал его вслух, мы и плясали, и смеялись, и восклицали, и плакали – да, и плакали… Это – чудесно. Это – родное» [1, с. 121].
Итак, даже анализ небольшого корпуса писем Бальмонта к Шмелеву убедительно показал стремление поэта к реинтеграции культурного резерва, заложенного в русском слове. Сам Бальмонт, на наш взгляд, выступает при этом в роли держателя образцов народной культуры, которую можно охарактеризовать словами известного русского ученого В. Ю. Троицкого «Культура, как и коренное воззрение народа, – национальна. Она наполнена духом народа, вырастает в лоне его языка, самобытной истории и святой веры» [6].
Примечания
1. Константин Бальмонт – Ивану Шмелеву. Письма и стихотворения. 1926—1936 / Сост., вступ. ст., коммент. К. М. Азадовского, Г. М. Бонгард-Левина; Отд. ист.-филол. наук. РАН. М.: Наука; Собрание, 2005.
2. Жизнь Будды / Ашвагхоша. Драмы / Калидаса; Пер. К. Бальмонта; Введение, вступ. статья, очерки, науч. ред. Г. Бонгард-Левина. М.: Худож. лит., 1990; Азадовский К.М., Дьяконова Е.М. Бальмонт и Япония. М.: Наука, 1991; Иванова А.С. К. Д. Бальмонт – переводчик английской литературы. Иваново; СПб.: Издатель Епишева О.В., 2009.
3. Бальмонт К.Д. О русской литературе. Воспоминания и раздумья. 1892—1936. М.: Алгоритм, 2007.
4. Розанова Л. А. Шуйские родники / Под науч. ред. И. Ю. Добродеевой. Шуя: Изд-во «Весть» ГОУ ВПО «ШГПУ», 2007.
5. Некрылова А.Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища: Конец 18 – начало 19 века. Л.: Искусство, 1988. С. 150.
6. Троицкий В.Ю. Слово и культура. 30 статей о слове, словесности, образовании, воспитании и культуре / Отв. ред. – к. ф. н., доц. А. В. Шмелева. М.: Изд-е Свято-Алексиевской пустыни, 2010. С. 254.
© Н. С. Шептуховская, 2012
Шептуховская Наталья Сергеевна, директор Литературно-краеведческого музея Константина Бальмонта.