Л. Н. Таганов (г. Иваново)

13 МАРТА 1890 ГОДА 
В ЖИЗНИ И В ТВОРЧЕСТВЕ К. БАЛЬМОНТА

Попытка самоубийства Константина Бальмонта 13 марта 1890 года входит во все биографии поэта. В книге П. В. Куприяновского и Н. А. Молчановой «Поэт с утренней душой»: Жизнь, творчество, судьба Константина Бальмонта» (2003) мы найдем развернутую житейско-психологическую мотивацию этого крайнего поступка (провал первой книги, нервная болезнь, смерть ребенка, ревность жены). Однако до сих пор по-настоящему не осмыслено место этого поступка в жизненно-творческом контексте Бальмонта, его роль в становлении и развитии художественного мироощущения поэта. А между тем о чрезвычайности события, происшедшего тринадцатого марта, неоднократно напоминал сам поэт, акцентируя эту дату в самых разных своих литературных публикациях. Известнейшие из них – стихотворение «Воскресший», рассказы «Воздушный путь», «Крик в ночи», «Белая невеста». Вспоминал Бальмонт об этом событии в очерке «Революционер я или нет», намек на него встречается в статье о Чехове. Тринадцатое марта фиксируется в автобиографии Бальмонта, в письмах к Е. А. Андреевой-Бальмонт. Такая частотность обращения к этой дате наводит на мысль, что она, эта дата, составляет одно из важнейших звеньев автобиографического мифа Бальмонта и напрямую связана с жизнетворческими интенциями поэта.

Автор этой статьи присоединяется к тем исследователям, которые под автобиографическим мифом понимают «исходную сюжетную модель, получившую в сознании автора онтологический статус, рассматриваемый им как схема собственной жизни и постоянно соотносимый со всеми событиями его жизни, а также получающую многообразные трансформации в его собственном творчестве»¹.

Наиболее полное представление о случившемся тринадцатого марта дает проза поэта. В особенности рассказ Бальмонта «Воздушный путь» (1908). Здесь этот день воспроизведен во всех мельчайших подробностях. Словно в замедленной съемке фиксируются последние движения автобиографического героя перед роковым поступком: «…Выйдя из комнаты, прошел коридор до окна, раскрыл его, посмотрел вниз на каменный двор, как будто считая, сколько тут сажени, посмотрел на небо над крышами <...> Вернулся в комнату, сел на прежнее место и, разрезав не торопясь листок бумаги на три равных части, стал писать. На одной написал “В полицию. В смерти моей прошу никого не винить. Прошу похоронить меня здесь, в Москве”. На другой: “Фомушка, прошу тебя, отвези Мелитту в N-cкую губернию, к ее родственникам”. На третьей: “Мелитта, прости за ту боль, что причиняю тебе. Иначе не могу. Прощай”»². Интересно, что все это почти полностью совпадает с документальным газетным сообщением, появившимся спустя несколько дней после тринадцатого марта³.

Поразительный документализм «Воздушного пути» не только и не столько свидетельство природной памяти поэта, сколько знак глубины всегдашнего переживания происшедшего. С такой же скрупулезной дотошностью представлены в рассказе обстоятельства семейной жизни, запутанные отношения с женой, болезнь и т. д., приведшие героя к мысли о самоубийстве. Но, вчитываясь в рассказ Бальмонта, мы начинаем постигать его смысловую глубину, где на первом плане не простое воспроизведение реальных событий, а попытка объяснить и себе и читателям: почему тринадцатое марта стало одной из самых драматических и вместе с тем судьбоносных дат в жизни поэта.

Среди многих причин, подтолкнувших к смертоносному окну, главная, как следует из рассказа «Воздушный путь», утрата героем творческой воли, утрата чувства веры в себя как творческой личности, а как следствие этого – разочарования в любви, отчуждение от жизни. Суицидный порыв героя продиктован желанием вырваться из тяжкого антитворческого состояния, хотя бы путем смертельного исхода. Для Бальмонта важно, что герой находит в себе силы отринуть замкнутый круг обыденщины и рвануться в неизвестное. И он вознагражден за это. После продолжительной болезни герой рассказа открывает для себя многогранное пространство жизни, ее светоносность. Он чувствует себя творцом. Отсюда своего рода благодарность людям, подтолкнувшим героя к освободительному поступку. Характерно, что рассказ «Воздушный путь» кончается обращением к Мелитте, женщине, которая так мучила его: «Мелитта, Мелитта, пчела, ты когда-то больно меня ужалила, но ты также дала много сладкого меда. Мы потеряли друг друга безвозвратно, и мы давно уже другие в бесчисленности лиц и вещей. Но если ты можешь еще слышать, услышь меня. И услышь меня: я любил тебя всегда» (245).

В свое время рассказ «Воздушный путь» был интересно интерпретирован в статье Л. Л. Горелик «Рассказы К. Бальмонта 1908 года в свете ницшеанской идеи рождения творца», где, в частности, утверждалось, что герой бальмонтовского рассказа проделывает «именно тот путь, к которому Ницше призывает человека, желающего обрести способности. Здесь есть не только типологическое совпадение, не исключено также, что Бальмонт учитывал в какой-то степени текст поэмы “Так говорил Заратустра”»⁴. Не оспаривая возможности такого подхода к бальмонтовскому тексту, заметим все-таки, что в данном случае уходит в тень нечто более важное. Уходит бальмонтовский контекст, где тринадцатое марта приобретает значение Сверхсобытия, во многом определившего вектор дальнейшей поэтической судьбы Бальмонта. С предельной ясностью эта мысль выражена в его статье «Революционер я или нет»: «О, я благословляю теперь это 13 марта – никого не зову сделать так, – но в моей судьбе это был первый и лучезарный день новой жизни» (455). Спустя три года, будучи в эмиграции, в рассказе «Белая невеста» Бальмонт снова напомнит, что именно после тринадцатого марта его душа «стала вольной, как ветер в поле, никто более не был над ней властен, кроме творческой мечты, а творчество расцвело буйным цветом» (306).

Показательно, что в прозе Бальмонта мы находим порой самые неожиданные сближения с тем, что названо выше Сверхсобытием. Вот, например, известно, что, любя Чехова-человека, Бальмонт с некоторых пор перестал любить его творчество. Почему? В бальмонтовской статье «Памяти Чехова» (1929) мы находим ответ на этот вопрос. «…моя внутренняя жизнь совсем отбросила меня от желания читать его. Во мне самом было столько тоски и угнетенности, что каждая страница Чехова была не противоядием, а увеличением душевной отравленности. Полоса отчаяния привела к исканию смерти. Смерть показала свой лик и ушла. А из предельного отчаяния вырос взрыв радости, такой расцвет воли к жизни, к творчеству, к счастью, такая воля к воле, что чеховское творчество навсегда стало мне чуждым. Однако не он сам» (568).

В прозе Бальмонта тринадцатое марта предстает в автобиографическом виде и в публицистическом заострении мысли о влиянии этого Сверхсобытия на углубление жизнетворческого пространства поэта. Сложнее с поэзией. И здесь, разумеется, есть произведения, где мы также встречаемся с открыто выраженным авторским мифом о рождении поэта, бросившегося в объятия смерти. Таково известное стихотворение «Воскресший», где мы имеем дело именно с лирическим героем, т. е. героем, чьи мысли и поступки отсылают нас к конкретной жизни автора. Но, в отличие от прозы, здесь в большей степени выражена символико-мифологическая сторона происходящего. Довольно банальное в поэтическом отношении истолкование смертоносного поступка («Хотел купить освобожденье / От уз наскучивших давно. // Хотел убить змею печали…») сменяется картиной встречи героя со смертью, которая становится охранной грамотой жизни поэта. Герой слышит из уст смерти спасительные для него слова:

Умри, когда отдашь ты жизни
Все то, что жизнь тебе дала,
Иди сквозь мрак земного зла,
К небесной радостной отчизне.

Ты обманулся сам в себе
И в той, что льет теперь рыданья, –
Но это мелкие страданья.
Забудь. Служи иной судьбе⁵.

Закономерен финал произведения: «И новый, лучший день, алея, / Зажегся для меня во мгле, / И, прикоснувшися к земле, / Я встал с могуществом Антея».

Но тема тринадцатого марта в поэзии отнюдь не сводима к таким стихам, как «Воскресший» или «Лесной пожар», прямо соотносящимся с драматическими событиями из жизни поэта. Важно понять, что они, эти события, обрели в его творчестве бытийственно-порождающий смысл, который дает о себе знать на самых разных уровнях поэтического творчества. Сам Бальмонт отлично это понимал, когда делал свою запись в 1904 году, обозначая логику своего пути: «Все Стихии люблю я, и этим живет мое творчество.

Оно началось, это длящееся, только еще обозначившееся творчество – с печали, угнетенности и сумерек. Оно началось под Северным небом, но, силою внутренней неизбежности, через жажду безгранного, Безбрежного, через долгие скитания по пустынным равнинам и провалам Тишины, подошло к радостному Свету, к Огню, к победительному Солнцу» (I, 8).

Тринадцатое марта, как Сверхсобытие, осмыслено Бальмонтом как некий взрыв, благодаря которому родилась его поэтическая вселенная. В этом плане принципиально важным представляется найти следы этого взрыва в первых поэтических книгах Бальмонта и обратить внимание на то, как преобразуется в них важнейшее звено автобиографического мифа в особый художественный мир, в целом весьма далекий от поэзии открытого автобиографического характера. Посмотрим с этой точки зрения поэтические книги «Под Северным небом», «В Безбрежности», которые Бальмонт считал подлинным началом свого творчества. Именно здесь уже чувствуется та характерная особенность его поэтики, которая в современном бальмонтоведении обозначена так: «истинный субъект [в поэзии Бальмонта. – Л. Т.] сверхреален, абстрактен, а все конкретные Я, ввергнутые в мир бытия, – способы его реализации»⁶.

Основной мотив первых книг Бальмонта – преодоление пошлой земной рутины, превращающей жизнь человека в кошмарный сон, в болото, где «смешались контуры, и краски, и черты, / И в царстве мертвого бессильного молчанья, / Лишь дышат ядовитые цветы» (I, 15). Томление по истинной красоте, порыв в другое пространство, пусть и сулящее встречу со смертью, – вот сюжетный стержень этих книг, явно восходящих к автобиографическому мифу Бальмонта о значении тринадцатого марта в его жизни. Будь это стихотворение «Смерть» с начальными строками: «Не верь тому, кто говорит тебе, / Что смерть есть смерть, она – начало жизни…» (I, 9). Или будь это обращение к женщине, несущей, казалось бы, поэту только зло и, тем не менее, остающейся для него любимым существом (стихотворение «О, женщина, дитя, привыкшее играть…»). Женщине, заставляющей вспомнить «вампирного гения» из стихотворного цикла «Лесной пожар» и Мелитту из рассказа «Воздушный путь». В этот контекст органично войдет и пресловутый «чуждый чистым чарам счастья, / челн томления, челн тревог» (I, 36).

Как верно заметила Т. С. Петрова, уже в первых книгах Бальмонта «преодоление земного мрака и устремление “к небесной радостной отчизне”… отражает борьбу жизни со смертью и противостояние человека злу…»⁷. В дальнейшем порыв сменяется все более усиливающимся мирочувствованием, где «представление смерти, органично связанной с бессмертием в мире небесном, сверхземном, отражается в земном бытии священной памятью человеческого сердца»⁸. Как писал сам Бальмонт в одном из предисловий к своей вершинной книге «Будем как Солнце»: «…Да будет благословенно каждое несчастие, если я настолько горд и высок, если я настолько смирен и глубок, чтобы превратить беду в победу, печаль в красоту, боль в безграничную мудрость молчания и яростный бег к мете, которую должно пронизать мое острие»⁹.

Таким образом Сверхсобытие, каким было для Бальмонта 13 марта 1890 года, получает в его творчестве статус онтологического явления, за которым стоит вечное восхождение к творчеству, способному объять необъятное. Восхождение невозможное без постижения бездны Смерти, открывающей Жизнь во всей ее бездонности.

Примечания

¹ Магомедова Д.М. Автобиографический миф в творчестве Александра Блока. Диссертация в виде научного доклада… М., 1998. С. 7.

² Бальмонт К. Автобиографическая проза. М., 2001. С. 234—235. – Далее ссылки на это издание даются в тексте.

³ В газетном сообщении о попытке самоубийства Бальмонта сообщалось следующим образом: «Вчера, в 1-м часу дня, г[осподин] К. зашел в меблированные комнаты “Лувр” на Тверской, в доме Полякова, – чтобы отыскать здесь своего знакомого.

Проходя по коридору второго этажа, он заметил, что из одного из номеров вышел жилец, подошел к окну, выходившему во двор, и стал открывать его. Сначала это показалось г. К. странным, но, подумав, что тот хочет освежить душный воздух коридора, он продолжал разглядывать таблички на дверях номеров. Совершенно инстинктивно оглянувшись назад, он заметил, как мужчина, растворивший окно, стал на подоконник. Испуганный, он бросился к нему, но было уже поздно – тот спрыгнул вниз на его глазах.

Крик г. К. собрал прислугу, жильцов; поднялась суматоха; бросились вниз во двор. Выбросившийся лежал неподвижно, в расстоянии аршин 4-х от стены; из рассеченного лба струилась кровь. Тотчас же дали знать полиции, явился доктор. Несчастный был жив, но он страшно разбился, рука и ноги сломаны; можно опасаться, что падение вызвало сотрясение мозга – и тогда надежда на жизнь его является сомнительной. Как оказалось, несчастный, вздумавший покончить с собой таким ужасным образом, – студент Константин Дмитриевич Бальмонт.

Он страдает третий год сильнейшим расстройством нервов, доходившим иногда до того, что он не спал по несколько ночей, не находил себе места и решительно ничем не мог заниматься. В начале прошлого года К. Д. Бальмонт из-за этого принужден был бросить университет. Ему посоветовали ехать на Кавказ; все прошлое лето он провел там и действительно почувствовал значительное облегчение. Приехав в Москву и чувствуя себя почти здоровым, г. Бальмонт захотел продолжать занятия в университете, но это снова расстроило его нервы, вызвало головные боли, все усиливавшиеся и усиливавшиеся. Несколько дней тому назад у него был тяжелый нервный припадок, а после него все последние дни головная боль не утихала.

Вчера он встал очень рано – также жалуясь на головную боль. В двенадцать часов пришел один его товарищ. Сидя с женой и гостем, г. Бальмонт был сравнительно спокоен, только иногда нервно кусал губы. Затем он присел к письменному столу и написал, пока жена его и товарищ о чем-то разговаривали, три записки.

В одной, адресованной к товарищу, г. Бальмонт просил его отвезти жену его, Л. М., в Иваново-Вознесенск к родным; в другой – он просит прощения у жены и говорит, что головные боли так невыносимы, что он решил покончить с собой. Последняя записка адресована полиции; в ней г. Бальмонт высказывает желание, чтобы его похоронили в Москве. Написав все это, г. Бальмонт под каким-то предлогом вышел в коридор и бросился из окна, с высоты 15 аршин» (газета «Новости дня». 1890, № 2407, 15 марта).

⁴ Горелик Л.Л. Рассказы К. Бальмонта 1908 года в свете ницшеанской идеи рождения творца // Константин Бальмонт, Марина Цветаева и художественные искания ХХ века. Иваново, 1999. Вып. 4. С. 87.

⁵ Бальмонт К.Д. Собр. соч.: В 2 т. Можайск, 1994. Т. 1. С. 127. – Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием в скобках римской цифрой тома, арабской – страницы.

⁶ Марьева М.В. Книга К. Д. Бальмонта «Будем как Солнце»: Эклектика, ставшая гармонией // Бальмонт К.Д. Будем как Солнце. Книга символов. Иваново, 2008. С. 225.

⁷ Петрова Т.С. «Высокий подвиг» поэта Бальмонта // Константин Бальмонт, Марина Цветаева и художественные искания ХХ века. Иваново, 2004. Вып. 6. С. 8.

⁸ Там же. С. 10.

⁹ Бальмонт К.Д. Будем как Солнце. Книга символов. Иваново, 2008. С. 6.

© Л. Н. Таганов, 2012

Таганов Леонид Николаевич, профессор кафедры теории литературы и русской литературы ХХ века Ивановского государ-ственного университета.

Л. И. Ромащенко (г. Черкассы, Украина)

УКРАИНА В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ 
КОНСТАНТИНА БАЛЬМОНТА

Творчество любого национального писателя следует рассматривать не только в координатах определенного этноса, но и как явление общечеловеческое, поскольку в становлении и развитии таланта нередко принимают участие поликультурные факторы; классические примеры – Гоголь, Короленко, Булгарин (в русской литературе), Словацкий, Мицкевич (в польской).

Совокупность влияния различных факторов отразилась в определении, касающемся последнего из названных мастеров (по свидетельству одного из участников конференции в Вильнюсе (2008 г.), оно якобы зафиксировано в белорусской энциклопедии): «А. Мицкевич – это белорусский писатель (родился в Новогрудке, Гродненской обл. Беларуси. – Л. Р.), который воспевал Литву по-польски». Так нельзя ли подобное компромиссное определение применить и к Н. Гоголю?

В жизни многих русских писателей важную роль сыграла Украина. Но в последнее время в украинском литературоведении этот вопрос рассматривался в значительной степени с политико-идеологических позиций. Мол, империя приписывала себе таланты окраинных народов, не допуская мысли поделиться славой их выдающихся сынов. А этих сынов считали едва ли не блудными, так как они будто бы забыли свои родовые корни и творили на благо не родной, иноязычной литературы. При этом прямо или косвенно звучали упреки В. Капнисту, А. Чехову, Н. Гоголю, В. Короленко, В. Маяковскому, А. Ахматовой, Д. Мережковскому, М. Волошину и К. Бальмонту. Если следовать такому подходу, то вполне обоснованными могут показаться претензии со стороны эфиопских евреев к Пушкину, Ф. Булгарину – поляку по происхождению, ставшему одним из основоположников русского исторического романа; выходцу с Украины, тоже поляку по происхождению Юзефу Коженевскому (Джозефу Конраду) – классику английской литературы. А также покажутся обоснованными претензии (если такие будут со стороны поляков) к украинскому поэту М. Рыльскому, происходившему от польско-шляхетского рода, или современному прозаику Вал. Шевчуку, чей прапрадед – тоже выходец из Польши. Да и россияне могли бы предъявить претензии к Марко Вовчок (Марии Вилинской), родившейся в Орловской губернии, – украинской писательнице, современнице Тараса Шевченко, которую он назвал «единственной дорогой доченькой», с творчеством которой возрос международный авторитет украинской литературы (произведения писательницы появляются в чешских, болгарских, польских, сербских, словенских переводах, выходят во Франции, Англии, Германии, Италии и других европейских странах).

Мы же постараемся избежать каких-либо идеологических подтекстов, рассматривая избранную проблему исключительно в плоскости литературоведческой науки.

Мать Константина Бальмонта, Вера Николаевна (1843—1909), происходившая из ярославских дворян, родилась в древнем украинском городке Каменце-Подольском, где служил ее отец – генерал Николай Семенович Лебедев. По свидетельству жены поэта – Е. Андреевой-Бальмонт, «прадед отца поэта был сержантом в одном из кавалерийских лейб-гвардейских полков императрицы Екатерины II – Баламут. Этот документ на пергаменте и с печатями хранился у нас. На Украине есть до сих пор и довольно распространена фамилия Баламут. Прадед поэта Иван Андреевич Баламут был херсонским помещиком... Как фамилия Баламут перешла в Бальмонт – мне не удалось установить»¹.

Однако из переписки самого Бальмонта с литовским поэтом Людасом Гирой следует, что фамилия Бальмонт имеет не украинские, а литовское корни – Балмутис. По семейному преданию, прадед отца поэта, по имени Ян Балмутис (Иван Баламут), был сержантом кавалерийского лейб-гвардейского полка императрицы Екатерины II и в Херсонскую губернию переселился из Литвы (Курляндии). Сам Бальмонт в письме Гире писал: «Есть ли в Литве кто-нибудь с именем Бальмонт или Балмут, как звался мой прадед из Херсонской губернии?»

А вот в автобиографии Константин Дмитриевич пишет: «...по семейным преданиям предками моими были какие-то шотландские или скандинавские моряки, переселившиеся в Россию. Фамилия Бальмонт очень распространенная в Шотландии. Дед мой со стороны отца был морской офицер, принимал участие в Русско-турецкой войне и заслужил личную благодарность Николая Первого своей храбростью. Предки моей матери (урожденная Лебедева) были татары. Родоначальником был князь Белый Лебедь Золотой Орды. Быть может, этим отчасти можно объяснить необузданность и страстность, которые всегда отличали мою мать и которые я от нее унаследовал, так же как и весь свой душевный строй»². Возможно поэтому в своем творчестве Бальмонт часто моделирует символический образ лебедя, о чем будет идти речь позже.

Бальмонт неоднократно бывал на Украине – в Харькове, Полтаве, Сумах. А свое пребывание в Одессе запечатлел в стихотворении «В окрестностях Одессы»: «Узкая полоска синего Лимана, / Желтая пустыня выжженных песков, / Город, измененный дымкою тумана, / Медленные тени белых облаков»³. Очевидно, как дань поэту создана экспозиция в Одесском литературном музее, в зале литературы Серебряного века.

Если обратиться к К. Паустовскому, для которого Украина также стала второй родиной (в нашем городе Черкассы прошло его детство, сюда он приезжал к бабушке и многочисленным тетушкам), то найдем свидетельство того, что Бальмонт бывал и в Киеве. Об этом идет речь в повести Паустовского «Далекие годы», считающейся его духовной автобиографией.

Паустовский запечатлел лишь краткий эпизод встречи с Бальмонтом на его лекции «Поэзия как волшебство», прочитанной в зале Купеческого собрания. Он воссоздает портрет Константина Дмитриевича, увиденный в юности глазами влюбленного в литературу киевского гимназиста. Портрет довольно точный и выразительный, вполне соответствующий сохранившимся фотографиям и свидетельствам многих других современников: «Вошел Бальмонт. Он был в сюртуке. С пышным шелковым галстуком. Скромная ромашка была воткнута в петлицу. Редкие желтоватые волосы падали на воротник. Серые глаза смотрели поверх голов загадочно и даже высокомерно. Бальмонт был уже не молод. Он заговорил тягучим голосом. После каждой фразы он замолкал и прислушивался к ней, как прислушивается человек к звуку рояльной струны, когда взята педаль»⁴.

Особое внимание в повести уделено оценке поэзии Бальмонта («Мрачная и великолепная поэзия дохнула в зал»⁵), ее влиянию на слушателей. Чтобы более убедительно воссоздать атмосферу, царившую в зале при чтении поэзии высокой пробы, Паустовский вводит в повесть как элементы интертекста отрывки из произведений Бальмонта – настоящего волшебника слова (сонет «Зарождающаяся жизнь», «Грусть»). Но самое сильное впечатление произвел на юного гимназиста бальмонтовский перевод «Ворона» Эдгара По: «За окнами не было уже ни Киева, ни огней на Крещатике, висевших голубоватыми цепями, – не было ничего. Только ветер уныло гудел над черной, присыпанной снегом равниной. И железное слово «невермор» тяжело падало в пустоту этой ночи, как бой башенных часов. «Невермор!» «Никогда!». С этим никак не мирилось сознание»⁶.

Этнические украинцы принимали активное участие в жизни Бальмонта. Среди них В. Короленко. Писатель, носивший высокое звание – «совесть земли русской», происходил из украинского казацкого рода, родился, жил и умер на Украине, похоронен в Полтаве (его имя носит Полтавский пединститут). Именно Владимир Галактионович поддержал Бальмонта в самые трудные минуты, когда тот лишился средств к существованию (Бальмонт в буквальном смысле слова голодал: подходил к витринам магазинов, чтобы через стекло посмотреть на хлеб и булочки). В письме М. Н. Альбову от 26 сентября 1891 г. Короленко аттестовал Бальмонта как способного поэта, своего знакомого: «Теперь он явился ко мне, сильно примятый разными невзгодами, но, по-видимому, не упавший духом <…> Он, бедняга, очень робок, и простое, внимательное отношение к его работе уже ободрит его и будет иметь значение»⁷.

Важную роль в судьбе Бальмонта сыграл Н. И. Стороженко (1836—1906) – добрейшей души человек, профессор Московского университета, шекспировед, дядя украинских музыковеда и фольклориста Дмитрия Николаевича и композитора Льва Николаевича Ревуцких. Николай Ильич происходил из древнего казацкого рода Стороженко, среди представителей которого – ряд видных историков и писателей. Например, Олекса (Алексей) Петрович Стороженко (1806—1874) – талантливый украинский писатель, автор рассказа «Воспоминание», воссоздающего в живых, интересных подробностях образ юного Николая Гоголя. Сам Стороженко не без влияния гоголевской «Страшной мести» написал повесть (незаконченную) «Марко Проклятый» – о большом грешнике Марке, совершившем тяжкие преступления.

Н. И. Стороженко и известный публицист и переводчик того времени П. Ф. Николаев уговорили знаменитого московского издателя К. Т. Солдатенкова поручить Бальмонту перевод «Истории скандинавской литературы» и «Истории итальянской литературы», что стало, по признанию самого Бальмонта, его «…насущным хлебом [на] целых три года…» и дало ему «…возможности желанные осуществить свои поэтические мечты»⁸.

Украинский предприниматель и меценат Николай Иванович Терещенко, исповедовавший принцип, что любить родину надо не только до глубины своей души, но и до глубины своего кармана (к чему призывал известный украинский издатель и меценат Е. Чикаленко, живший на Черкасщине), реально поддерживал образование, культуру: на собственные деньги организовал в Петербурге издательство «Сирин», которое печатало произведения Бальмонта, Блока, Брюсова и других поэтов.

Отдельного внимания заслуживает проблема влияния Бальмонта на украинских символистов. Украинский символизм сформировался в начале ХХ века и представлен именами таких поэтов, как Н. Вороной, Н. Филянский, Г. Чупринка, М. Рыльский, Д. Загул, В. Чумак, О. Слисаренко, С. Черкасенко и др. Украинские символисты создали в Киеве организацию «Белая студия» и «Музагет». Наиболее значительное влияние Бальмонта проявилось в поэзии Г. Чупринки, О. Олеся, П. Тычины.

Так, в книге «Будем как Солнце» – самой популярной и знаменитой книге Бальмонта («Книге символов») осуществлена попытка создать космогоническую картину мира, в центре которого находится Солнце, вечный источник всего живого («Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце…», «Будем как Солнце! Забудем о том…», «Солнце удалилось», «Голос заката»). Вся книга проникнута пантеистическими мотивами поклонения стихийным силам – Солнцу, Луне, огню, звездам, ветру, воде («Гимн Огню», «Влияние Луны», «Восхваление Луны», «Воззвание к Океану», «Ветер», «Безветрие» и др.).

В сборнике также отражена и столь излюбленная поэтом теория волшебного мига («Сказать мгновенью: «Стой!»). Влюбленность в мгновения подтверждает и размышления «Из записной книжки»: «Я живу слишком быстрой жизнью и не знаю никого, кто так любил бы мгновения, как я. Я иду, я иду, я ухожу, я меняю, и изменяюсь сам. Я отдаюсь мгновенью, и оно мне снова и снова открывает свежие поляны» (571).

Эти же темы доминируют и в сборнике «Только любовь». Поэт продолжает петь гимн солнцу, свету, «жизни подателю, светлому создателю», выводящему мир, томившийся во мраке, «к красивой цельности отдельной красоты». Любовный экстаз, чувственная страсть, всеземное блаженство от древней Эллады до таинственной Мексики воспеваются в стихотворениях цикла «Гимн Солнцу», «Солнечный луч», «Линии света» и др. Вышеупомянутые книги – время наивысшего творческого взлета К. Бальмонта.

Символика Бальмонта, его солнцепоклоннические мотивы проявляются и в поэзии раннего Тычины (1891—1967), прежде всего в книге «Сонячні кларнети». Поэтические конструкции у обоих поэтов схожи даже внешне. У Бальмонта:

О, Мироздатель, 
Жизнеподатель, 
Солнце, тебя я пою!
Ты в полногласной
Сказке прекрасной
Сделало страстной
Душу мою! (196)

У Тычины:

О, я не невільник, 
я ваш беззаконник. 
Я – сонцеприхильник, 
я – вогнепоклонник.
Ненавиджу темне
Життєве болото.
Я в душу таємне
Ловлю сонцезлото⁹.

Едва ли не в каждом произведении раннего П. Тычины находим образ солнца, нередко вынесенный в название произведений, в том числе и идеологически заангажированных («Сонце», «Просто з поля, сонце де палило...», «Ленінове сонце»).

Огонь, солнце, свет – это силы, символизирующие идею возрождения, возвращения, воскрешения после смерти, выхода из мрака. В поэзии Тычины, как и Бальмонта, проявляются оппозиции: белое и черное, свет и тьма, жизнь и смерть, добро и зло, Бог и дьявол, Христос и Иуда.

Тычина несколько переосмысливает также и бальмонтовский образ ветра. Если у Бальмонта ветер в одноименном стихотворении – символ прекрасного, свободы, вечной динамики жизни, то у украинского писателя это не только символ одной из главных жизненных стихий (две другие – солнце и вода («Сонце», «Вітер», «Дощ»)), но и олицетворение революционных преобразований, имеющих резонанс и внутри страны, и в международном масштабе (как в стихотворениях «Вітер з України», «Плуг» («Вітер. / Не вітер – буря! / Трощить, ламає, з землі вириває...»¹⁰). В произведении «Дума про трьох вітрів» в аллегорической форме в образах ранней весны, Ясного Солнышка, ласковых ветров автор выразил народные представления о счастливой, обновленной революцией жизни.

Поэзия французских, немецких, польских, русских символистов свидетельствовала о новых путях развития мировой поэзии, побуждала к созданию новых поэтических форм на украинской национальной почве. Так, поэзия Бальмонта и других символистов привлекала Г. Чупринку (1879—1921). Это увлечение стимулировала дружба с украинским писателем и издателем Алексеем Коваленко, знакомившим украинских поэтов с модернистской русской поэзией и новыми литературными течениями в Западной Европе. Г. Чупринка удостоился определений: «певец «святой красоты», «брат солнца», «брат света», «брат урагана». Эти же эпитеты полностью применимы и к Бальмонту, поэтому Чупринку называют «украинским Бальмонтом». Правда, некоторые критики придерживались иного мнения: например, Н. Зеров считал, что «мало имеет права Чупринка на титул украинского Бальмонта»¹¹. Влияние Бальмонта расценивается и некоторыми современными литературоведами как простое наследование, лишающее поэта права на собственную индивидуальность: «Понятное дело, Чупринка иногда пел “с чужого голоса”, а точнее – с голоса Бальмонта, с голоса российских поэтов-символистов»¹².

Эстетическим лозунгом Бальмонта, достигшего незаурядной виртуозности в обладании словом (признание поэта – «Я – изысканность русской медлительной речи…»), были слова выдающегося французского поэта П. Верлена: «De la musique avant toute chose» – «Музыка превыше всего». Много стихотворений Г. Чупринки также завораживают поэтической гармонией звуков, мелодией ритма, звонкими переливами тонов. Музыкальность слова – характерная черта и ранней поэзии П. Тычины (вышеупомянутый сборник и некоторые стихотворения даже имеют названия музыкальных инструментов: «Сонячні кларнети», «Арфами, арфами...»).

Большое влияние имела поэзия Бальмонта и на украинского поэта-эмигранта А. Олеся (1878—1944). Г. Чупринка по этому поводу отмечал: «Если рассматривать поэзию как волшебство (К. Д. Бальмонт), то Олесь действительный волшебник»¹³. Творчество А. Олеся и К. Бальмонта имеет немало точек соприкосновения. Но остановимся лишь на некоторых.

Через всю поэзию А. Олеся, как и Бальмонта, проходит архетипный образ солнца, приобретающий разную смысловую нагрузку: символ возрождения, обновления жизни («Гроза пройшла»), символ любви («Нащо, нащо тобі питати...»), солнце и тьма как противопоставление разных социальных условий жизни («Ах, як стогнали ми, як плакали в вигнанні...»), «сонце волі» («В роковини Шевченка»), солнце поэзии («О слово рідне! Орле скутий!»), воплощение христианской добродетели («Красне сонце» – о крестителе Руси Владимире) и т. д.

В поэзии русского и украинского писателей часто встречается образ лебедя. Лебедь нередко выступает символом возрождения, чистоты, целомудрия, гордого одиночества, мудрости, пророческих способностей, поэзии, совершенства, а в отдельных случаях – и смерти. Недаром в мифах и сказках противопоставляется белый и чёрный лебедь как жизнь и смерть, добро и зло. У славян лебеди сопровождали Бога Солнца. Лыбедь – сестра трёх братьев, основателей Киева – Кия, Щека и Хорива. Россию называют Лебедией будущего. Летящая клином стая лебедей – символ ЕС, которым Британия отметила свое председательство в Европейском Союзе в 2005 году. Лебедь как объединяющий символ Евросоюза и Евразии.

Очень распространенной мифологемой в литературе стал умирающий Лебедь, что на пороге смерти поднимается ввысь, навстречу небу и солнцу, чтобы спеть свою неземной красоты прощальную песню (сонет «Лебеди» М. Драй-Хмары стал своеобразной эстетической программой украинских поэтов-неоклассиков). А. Олесь и К. Бальмонт также активно используют образ Лебедя, но смысловая нагрузка этого символа несколько разная у каждого поэта. «Лебедь» Бальмонта отражает деструктивные черты души поэта, преисполненной отчаяния и грусти по бесповоротно ушедшей жизни, а «Белый Лебедь» – символ незапятнанной чистоты, нежности и женской красоты. «Лебідь» А. Олеся – символ стойкости, вечного стремления к свободе, счастью, готовности на самопожертвование во имя народа и одновременно символ временной инертности, обреченности, одиночества, смерти и забвения. «То не лебідь на озері пісню співав» – символ нереализованной мечты и душевной трагедии поэта. Послание «Лебединій зграї» – пламенный протест против «сірих днів», «суму і нудьги», символ стремления к свободе, готовности бороться и умереть за нее. «Прилети, мій лебідь білий» – символ веры и надежды, исцеления от страданий, благодаря волшебной целительной силе песни.

Несколько необычным для поэта-символиста может показаться обращение Бальмонта к детской тематике. Критики утверждают, что заняться детской литературой его подтолкнуло знакомство с фольклором и культурой других стран (с 1902 по 1905 год Бальмонт живет за границей). Возможно, но это скорее не причина, а следствие. К такому выводу подталкивает «Посвящение» «Фейных сказок»: «Солнечной Нинике, с светлыми глазками – / Этот букетик из тонких былинок. / Ты позабавишься Фейными сказками, / После блеснешь мне зелеными глазками…» (287). Ниника – Нина Константиновна Бальмонт-Бруни, дочь Бальмонта и Е. А. Андреевой.

 В истории украинской (и не только) литературы немало примеров, когда именно собственные дети стимулировали появление детских произведений у того или иного писателя. Так, с появлением первого сына Олега (позже ставшего тоже поэтом и в годы войны расстрелянного фашистами) А. Олесь написал много детских стихов, вошедших в сборник «Все навколо зеленіє». А уже будучи в эмиграции, когда его безрадостное существование согрела любовь к Марии Фабиановой и у них родился сын Александр, А. Олесь посвятил ему чудесные стихотворные сказки. Благодаря сыну, корившему отца за то, что он пишет для других, а не для него, появились поэмы-сказки у украинского писателя-шестидесятника, нашего земляка В. Симоненко.

Бальмонтовские мотивы солнцепоклонства повлияли и на творчество малоизвестного украинского поэта Герася Соколенко, хотя в стихотворении «Гімн молодих поетів», в котором выражена эстетическая программа автора и его единомышленников, последний демонстративно пытается отмежеваться от творчества русского символиста:

Ми, поети з далеких провінцій, 
Над знаменами сонце несем. 
В наших грудях любови по вінця 
І по вінця бадьорих пісень…
Що нам Бальмонт, і що нам Тичина? 
Ми не ніжні, – ми буйні, лихі…
Ми закохані в музику грізну 
Маршів бою і громи пісень, 
Наша юність палка й огнебризна, 
Над знаменами сонце несе.

Мастерство Бальмонта-поэта определило профессиональные симпатии талантливого украинского переводчика Н. Лукаша: «В последних классах школы и в студенческие годы я много переводил русских поэтов “Серебряного века” – Блока, Брюсова, Бальмонта, Вяч. Иванова, Балтрушайтиса, Белого – это было для меня незаурядной школой постижения поэтического ремесла»¹⁴.

Позже бальмонтовские мифологемы огня и солнца транспортируются в творчество поэта-шестидесятника Ивана Драча. Солярные мотивы воплощены уже в названиях сборников («Соняшник», «Протуберанці серця», «Сонячний фенікс», «Сонце і слово», «Сонячний грім», «Храм сонця») и отдельных произведений («Балада про соняшник», «Сонячний етюд», «Ніж у сонці»). К примеру, в поэме «Ніж у сонці» образ солнца является главным персонажем, символом человеческого стремления к совершенству и красоте, символом бессмертия. А в дебютном произведении «Баллада про соняшник» образ солнца идентифицируется с поэзией. «Поезіє, сонце моє оранжеве!» – декодирует содержание символа сам автор.

Для Драча характерно также постоянное сопоставление двух образов-символов – солнца и сердца.

Вообще бальмонтовские мотивы в творчестве украинских писателей-шестидесятников могли бы стать предметом отдельного научного исследования. Созвучны уже названия сборников, циклов стихотворений: «Любовь и ненависть» у Бальмонта и Д. Павлычко, «Смертию – смерть» у Бальмонта, «Смертю смерть» у Г. Чупринки и «Смертю смерть здолавши» у Б. Олийныка.

Бальмонтовский образ храма как символ веры («Воздушный храм»), высокой духовности («Моя душа – глухой всебожный храм…»), внутренней чистоты и стойкости духа («Неприступный храм») активно используют украинские поэты-шестидесятники.

Например, образ храма занимает важное место в системе символических констант романа «Орда» Р. Иванычука. Это храм души, «храм науки и духовности»¹⁵, находящийся в оппозиции к образу орды.

Тяжела дорога к храму, но каждый должен найти его в своей душе, чтобы иметь право называться человеком и помочь построить храм Украины, храм государственности и свободы. Используя объемную развернутую метафору, писатель утверждает мысль о нетленности, животворящей силе храма: «Храм всегда выходит из пламени целым и опять собирает около себя народ, представляя миру в первозданной чистоте христианский идеал: ценность человеческой личности, являющейся носителем вечного смысла жизни – любви»¹⁶.

Похожую функцию в общей идейно-эстетической и формально-стилистической концепции автора выполняет образ собора в одноименном романе О. Гончара. Этот «неодухотворенный», но действующий (недаром прозаик изображает его как живое существо) образ символизирует духовное начало, совершенство и гармонию человеческого бытия, связь поколений, единство прошлого, настоящего и будущего.

Образ храма в романе Иванычука полисемантичный. Одной из его граней является храм Природы, где все находится в гармонии, где «каждый листок, каждое зело, насекомое, птица и зверь живут в согласии с Творцом, ничто ничему не мешает, и смерть, как и рождение, – целесообразны» ¹⁷, и где лишь человек, существо умное, венец творения, не чувствует гармонии окружающего мира, своими поступками и помыслами, двоедушием, фальшью, ненавистью, жестокостью – приметами, не совместимыми в храме Природы, – безжалостно уродует ее совершенство, тем самым уничтожая самого себя.

Таким образом, тема «Бальмонт и Украина» довольно многогранная, и в одной статье ее, конечно, не раскрыть. Так что надеемся, что в будущем она еще не раз будет привлекать внимание исследователей.

Литература

¹ Цит. по: Баделин В.И., Куприяновский П.В. К родословной К. Бальмонта // Русская литература. 1987. № 2. С. 210—212.

² Цит. по: Макогоненко Д.Г. К. Д. Бальмонт: жизнь и судьба // Бальмонт К. Избранное: Стихотворения. Переводы. Статьи. М.: Правда, 1990. С. 8.

³ Бальмонт К. Избранное: Стихотворения. Переводы. Статьи. М.: Правда, 1990. С. 89. – Далее будем ссылаться на это же издание, указывая страницу в тексте.

⁴ Паустовский К. Повесть о жизни. Т. 3. М.: Современный писатель, 1992. С. 164.

⁵ Там же. С. 165.

⁶ Там же.

⁷ Цит. по: Короленко В.Г. Избранные письма: В 3 т. М.: ГИХЛ, 1936. Т. 3. С. 68.

⁸ Цит. по: Макогоненко Д.Г. Указ. соч. С. 11.

⁹ Тичина П. Я єсть народ... К.: Дніпро, 1981. С. 17.

¹⁰ Там же. С. 31.

¹¹ Цит. по: Жулинський М. Метеор на обрії української поезії // Чупринка Г.О. Поезії. К.: Рад. письменник, 1991. С. 25. – Здесь и далее перевод с украинского наш.

¹² Там же. С. 17—18.

¹³ Там же. С. 22.

¹⁴ Лукаш М.О. Автобiографiя. 10.11.1986 р. // ЦДАМЛМУ. Ф. 590. Оп. 2. Спр. 561. Арк. 22—22 зв.

¹⁵ Іваничук Р. Мальви (Яничари). Орда. Х.: Євроекспрес, 2000. С. 353.

¹⁶ Там же. С. 400.

¹⁷ Там же. С. 361.

© Л. И. Ромащенко, 2012

Ромащенко Людмила Ивановна, доктор филологических наук, профессор кафедры украинской литературы и компаративистики Черкасского национального университета им. Богдана Хмельницкого.

П. А. Суслов (г. Иваново)

К. Бальмонт и В. Набоков: эстетическое несовпадение

Одним из проблемных вопросов набоковедения остается вопрос о влиянии на творческую индивидуальность В. Набокова культуры Серебряного века, а если быть более точным, вопрос о взаимоотношениях писателя с этой культурой. Если популярный разговор о непосредственном влиянии на него этой эпохи, о «пропитанности» его сознания атмосферой Серебряного века при строгом, трезвом подходе может показаться не всегда оправданным, то вопрос о конкретном отношении зрелого Набокова к тому или иному представителю этой эпохи, конечно, может и должен привлекать внимание литературоведов. Как известно, очень немногие поэты Серебряного века, которыми юный Набоков, вероятно, зачитывался, сохранили для него свою привлекательность и впоследствии, когда эстетическое чутье писателя обострилось, а вкус приобрел знаменитую взыскательность. Сохранилось притяжение к Блоку, Белому и Гумилеву, тогда как иным представителям этой культурной эпохи зрелый Набоков едва ли не отказывал в художественном даровании. В этом смысле интересно рассмотреть отношение Набокова к Бальмонту, которое пережило, по всей видимости, именно такую метаморфозу, но которое однозначно отрицательным мы назвать не вправе. Об этом свидетельствует, скажем, замечание Б. Бойда, находящего, что «…он (Набоков. – П. С.) пришел к отрицанию почти всех символистов, кроме Блока, но все же признавал, что стихи Бальмонта, Брюсова, Белого, Анненского и Вячеслава Иванова – несмотря на их недостатки – “ввели в русскую поэзию паузы, замещения и смешанные размеры…”»¹. Также нельзя не упомянуть, что Набоков счел необходимым включить поэзию Бальмонта в свой семинар по русской поэзии, который он вел после переезда в Америку.

Свидетельства о знакомстве В. Набокова с поэзией К. Бальмонта и о коротком периоде возможной к ней симпатии находим в романе «Дар», в том фрагменте, где между Федором, героем, наиболее близким автору из всех героев Набокова, и поэтом Кончеевым происходит воображаемый диалог о литературе. В сущности, это внутренний монолог Федора: «“Переходим в следующий век: осторожно, ступенька. Мы с вами начали бредить стихами рано, не правда ли? Напомните мне, как это все было? «Как дышат края облаков»... Боже мой!”»². (Здесь и далее курсив наш. – П. С.) «Или освещенные с другого бока “Облака небывалой услады”. О, тут разборчивость была бы преступлением. Мое тогдашнее сознание воспринимало восхищенно, благодарно, полностью, без критических затей, всех пятерых, начинающихся на “Б”, – пять чувств новой русской поэзии» (IV, 258).

Очевидно, что «пятеро, начинающихся на “Б”», – это Бальмонт, Белый, Блок, Брюсов и Бунин. Этот фрагмент ценен указанием на бессознательное, в своем роде пассивное восприятие литературы Серебряного века «тогдашним сознанием» Федора. Бальмонт не только присутствует в этом своеобразном списке, но точно воспроизводится строка его стихотворения: «Она отдалась без упрека, / Она целовала без слов. / – Как темное море глубоко, / Как дышат края облаков!»³. По крайней мере, мы можем заключить, что юный Набоков, чей художественный опыт передан Федору, Бальмонта не только читал, но и когда-то мог испытывать удовольствие от его стихов. Впрочем, композиция приведенного фрагмента такова, что уже в нем угадывается сознательно организованное Набоковым имплицитное сравнение Бальмонта и Блока. Федор вспоминает стихотворение Блока «Облака небывалой услады…». Цитату из этого стихотворения, в котором, как и у Бальмонта, встречается образ облаков, он снабжает собственным кратким, но важным комментарием: «…освещенные с другого бока “Облака небывалой услады”». Это «имплицитное сравнение», конечно, не указывает на то, что в сознании Набокова Блок занимал более почетное место, чем Бальмонт, но оно подчеркивает «инаковость», отличность этих поэтов друг от друга, по тем или иным причинам важную для автора.

Стоит задержаться на любопытном продолжении диалога Федора и Кончеева, которое, возможно, также связано с творчеством Бальмонта (на этот раз, впрочем, не эксплицитно)⁴. Буквально сразу после разобранного нами беглого обсуждения поэтов начала XX века собеседники выходят на разговор об audition colorée – «цветовом слухе»:

«С чего у вас началось?»

«С прозрения азбуки. <...> у меня с детства в сильнейшей и подробнейшей степени audition colorée».

«Так что вы могли бы тоже…»

«Да, но с оттенками, которые ему не снились, – не сонет, а толстый том» (IV, 259).

В тексте никак не прокомментировано, что именно Федор мог бы «тоже», и кто такой «он», кому «и не снились» доступные Федору оттенки. Однако подсказка содержится в слове «сонет»: здесь подразумевается, конечно, Артюр Рембо с его сонетом «Гласные»⁵. Далее Федор развивает свою мысль о цветовом слухе так: «К примеру: различные многочисленные “а” на тех четырех языках, которыми владею, вижу едва не в стольких же тонах – от лаково-черных до занозисто серых – сколько представляю себе сортов поделочного дерева. Рекомендую вам мое розовое фланелевое “м”. Не знаю, обращали ли вы когда-либо внимание на вату, которую изымали из майковских рам? Такова буква “ы”, столь грязная, что словам стыдно начинаться с нее. Если бы у меня были под рукой краски, я бы вам так смешал sienne brûlée и сепию, что получился бы цвет гуттаперчевого “ч”; и вы бы оценили мое сияющее “с”, если я мог бы вам насыпать в горсть тех светлых сапфиров, которые я ребенком трогал, дрожа и не понимая, когда моя мать, в бальном платье, плача навзрыд, переливала свои совершенно небесные драгоценности из бездны в ладонь, из шкатулок на бархат, и вдруг все запирала, и никуда не ехала, несмотря на бешеные уговоры ее брата, который шагал по комнатам, давая щелчки мебели и пожимая эполетами, и если отодвинуть в боковом окне фонаря штору, можно было видеть вдоль набережных фасадов в синей черноте ночи изумительно неподвижные, грозно алмазные вензеля, цветные венцы…» (IV, 259).

Конечно, в этом монологе проявляется знаменитая, специфически набоковская заинтересованность (разделяемая в этом романе и Федором) феноменом синестезии⁶. Однако соблазнительно предположить, что данный фрагмент обладает дополнительным уровнем: не исключено, что в нем не просто дается описание синестетических впечатлений Федора, но и продолжается, на сей раз не будучи выраженной прямо, мысль о Бальмонте. Опубликованный в 1915 году, а значит вполне могущий быть прочитанным Набоковым, теоретический этюд Бальмонта «Поэзия как волшебство» тоже во многом состоит из синестетических прозрений поэта, в которых он «…определяет смысл отдельных звуков и пишет в виде образцов целые страницы — на А, на О»⁷. Возможно, на уровне диалога Федора с воображаемым собеседником обращение к Рембо является спонтанным, естественным при живом общении отклонением от первоначальной темы (стихи «пятерых, начинающихся на “Б”»), а на уровне повествовательной стратегии Набокова – попыткой увести внимание читателя в другую сторону, тогда как в действительности Федора, может быть и подсознательно (но совершенно сознательно – Набокова), все еще волнует поэзия начала ХХ века (и символизма, в частности), разговор о которой происходил несколько мгновений назад. Другими словами, на внешнем, очевидном уровне – это описание синестетических ощущений Федора, а на уровне скрытом – продолжение рефлексии по поводу художественного дарования Бальмонта.

В первую очередь, обратим внимание на то, что и у Бальмонта, и у Набокова размышления о синестезии открываются образом азбуки. Ср. набоковское «…с прозрения азбуки» со следующими словами Бальмонта: «Я беру свою детскую азбуку, малый букварь, что был моим первым вожатым, который ввел меня еще ребенком в бесконечные лабиринты человеческой мысли»⁸. Причем, образ азбуки и в том и в другом случае связывается с детством.

Есть основания предполагать, что «Поэзия как волшебство» соотносится с упомянутым фрагментом «Дара» не только на смысловом, тематическом уровне, но отчасти и на уровне стилистическом. Чтобы почувствовать стилистическую близость двух текстов, достаточно привести несколько примеров из работы Бальмонта: «Мягкое М, влажное А, смутное М, прозрачное А. <...> Ё – таящий легкий мёд, цветик – лён. <...> Лепет волны слышен в Л <...>»⁹.

Если мы не ошибаемся и Набоков действительно воспроизводит стиль бальмонтовского трактата, то данное воспроизведение, конечно, пародийно. Это выражается, к примеру, в подчеркнуто манерных, шутливых выражениях, вроде «рекомендую вам мое розовое фланелевое “м”». Однако, несмотря на пародийность воспроизведения бальмонтовского слога, взволнованность обоих авторов одним и тем же эстетическим явлением может служить свидетельством определенного сходства мироощущения Бальмонта и Набокова¹⁰.

Далее, продолжая говорить о романе «Дар», мы должны заметить, что Федор, вслед за Набоковым, пережил и краткое, не принесшее удовлетворительных результатов влияние Бальмонта. Речь о том фрагменте «Дара», где Федор критически оценивает свои ранние, большей частью неудачные поэтические опыты. Содержится здесь и критическое высказывание о природе бальмонтовского стиха: «То было время, когда автор “Хочу быть дерзким” пустил в обиход тот искусственный четырехстопный ямб, с наростом лишнего слога посредине строки (или иначе говоря двухстопное восьмистишие с женскими окончаниями кроме четвертой и последней строки, поданное в виде четверостишья), которым, кажется, так никогда и не написалось ни одно истинно поэтическое стихотворение. Я давал этому пляшущему горбуну нести закат или лодку и удивлялся, что тот гаснет, та не плывет» (IV, 333).

Как видно из приведенного примера, конкретные критические суждения Набокова о Бальмонте вполне ясно дают почувствовать отношение автора «Дара» к этому поэту. Другая часть таких высказываний, – это ядовитые, дающиеся как бы вскользь замечания о Бальмонте-переводчике:

«О другом славянском поэте, Яне Каспровиче, знаю мало, в подлиннике его не читал, но, судя по некоторым признакам, смутно мелькающим сквозь фантастический перевод Бальмонта, по темам его и настроениям, которых, по-видимому, переводчику не удалось вконец затуманить…» («Два славянских поэта», II, 662). «Знакомство с Шелли (хотя бы через скверный пересказ Бальмонта) почему-то считалось у нас когда-то признаком изысканности» («Литературные заметки: О восставших ангелах», III, 686).

А вот фрагмент, в котором Набоков, в очередной раз говоря о компетенции Бальмонта-переводчика, все же высказался (пожалуй, полнее, чем где бы то ни было) о Бальмонте-поэте: «…К несчастью, текст этот оказался известным стихотворением Эдгара По “Колокола” в переводе Бальмонта. Что представляют собой многочисленные переводы Бальмонта, легко понять из его собственных сочинений: он отличался почти патологической неспособностью написать хотя бы одну мелодичную строчку. Пользуясь готовым набором затасканных рифм, подбирая на ходу первую попавшуюся метафору, он превратил стихи, стоившие По немалых усилий, в нечто такое, что любой российский рифмоплет мог бы состряпать в один присест»¹¹.

Столь резко-негативный выпад связан, конечно, с субъективными представлениями Набокова о подлинном искусстве, требующем, по его мнению, от художника полной концентрации и самоотдачи. Никогда не позволявший себе небрежности при создании своих произведений, готовый ради безупречной художественной точности целый месяц работать над небольшим фрагментом текста¹², Набоков попросту не мог иначе относиться к творчеству Бальмонта, которое казалось ему недопустимо неряшливым.

Еще одна оценка поэзии Бальмонта встречается в эссе о Бунине: «...нестройным кажется нам тот бальмонтовский стих, что обманывал новой певучестью» («Ив. Бунин. Избранные стихи», II, 673).

Приведенные примеры хорошо демонстрируют простую, состоящую, по существу, всего из двух этапов эволюцию отношения Набокова к Бальмонту: кратковременная, продиктованная скорее несформированностью вкуса и влиянием определенной литературной «моды» симпатия в юности и резко-критическое отношение в зрелости. Последнее нам интересней, поскольку это сознательное отношение сформировавшегося художника, имеющего внятную систему эстетических координат. Именно эстетические представления Набокова, его воззрения на форму литературного произведения и определяют то, что мы называем «эстетическим несовпадением» Набокова и Бальмонта. Для ответа на вопрос, в чем именно заключается это «несовпадение», можно вновь обратиться к приведенным примерам. Прежде всего, важен акцент на «нестройности» стиха, а также на «вторичности» бальмонтовских художественных средств (см. «готовый набор затасканных рифм»). Набоков был сторонником тщательно продуманной, чеканно-обработанной формы (и в этом смысле, конечно, оправданно взаимопритяжение В. Набокова и В. Ходасевича¹³), поэтому вдохновенные, но подчас небрежно выстроенные стихи Бальмонта не могли быть тем, что отвечало бы набоковским представлениям о подлинном искусстве. Набокову важна, прежде всего, художественная индивидуальность автора, говоря точнее – неповторимость и непохожесть ни на что его художественной реальности. Поэтому любая вторичность оценивается Набоковым резко-критически, обращение к чужим поэтическим приемам и средствам для него неприемлемо. Возвращаясь к проблеме отношения Набокова к Бальмонту-переводчику, необходимо сказать, что едва ли не с большей силой Набоков обрушивается на искажение в процессе перевода художественной специфики текста-оригинала. В высшей степени ценя индивидуальность автора (напомним, что Э. По был одним из любимых поэтов Набокова), он не в состоянии спокойно принять небрежное обращение с ней. Верность оригиналу, впоследствии развитая до крайности, когда Набоков настаивал на необходимости буквального, смыслового перевода поэтического текста, – один из важнейших принципов в набоковской теории перевода. Зачастую «вольные» переводы Бальмонта (качество которых не единожды ставилось под сомнение¹⁴), таким образом, также являются причиной, по которой Бальмонт оказывается постоянным объектом резкой набоковской критики. Для Набокова упрощенный, по его мнению, подход Бальмонта к поэзии не просто эстетическая небрежность, но возникающее вследствие этой небрежности этическое нарушение. («…он превратил стихи, стоившие По немалых усилий, в нечто такое, что любой российский рифмоплет мог бы состряпать в один присест».)

Делая окончательный вывод, следует сказать, что причины критического отношения Набокова к Бальмонту кроются в несовпадающих друг с другом эстетиках двух авторов. Свободный, романтически-вдохновенный, но расплывчатый, то есть лишенный формальной ясности и строгости, подчас чрезмерно пестрый стих Бальмонта, бальмонтовское отсутствие дисциплины к себе как к поэту, а также отсутствие необходимой с точки зрения Набокова строгости при работе с текстами других авторов – все это оказывается несовместимым с этико-эстетическими представлениями Набокова. Согласно этим представлениям вдохновенность обязательно дисциплинируется активной работой творящего сознания, формальной организации текста придается особое, если не первейшее значение, а индивидуальность художественной реальности оказывается, по существу, критерием подлинности авторского дарования.

Примечания

¹ Бойд Б. Владимир Набоков: русские годы. СПб., 2010. С. 115. – Во внутренних кавычках цитируется фрагмент письма В. В. Набокова (The Nabokov – Wilson Letters. New York, 1979. P. 72).

² Набоков В.В. Собрание сочинений русского периода: В 5 т. Т. 4. СПб., 2000. С. 258. – Далее сноски на это издание даются в тексте с указанием тома и страницы.

³ Бальмонт К.Д. Собр. соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 455—456.

⁴ Выражаю благодарность за это наблюдение и за обсуждение данной проблемы О. В. Епишевой.

⁵ Ср. примечание А. Долинина: «Речь идет о французском поэте Артюре Рембо (1854—1891) и его знаменитом синестетическом сонете «Гласные», в котором буквы соотнесены с различными цветами». (Долинин А. Примечания к роману «Дар» (IV, 661)).

⁶ Ср. известный фрагмент автобиографии «Другие берега»: «Кроме всего я наделен в редкой мере так называемой audition colorée – цветным слухом. <...> Черно-бурую группу составляют: густое, без галльского глянца, А; довольно ровное (по сравнению с рваным R) Р; крепкое каучуковое Г; Ж, отличающееся от французского J, как горький шоколад от молочного <...>» (Другие берега; V, 157).

⁷ Эйхенбаум Б.М. О литературе: Работы разных лет. М., 1987. С. 324—325.

⁸ Бальмонт К.Д. Поэзия как волшебство // Бальмонт К.Д. Стозвучные песни: Соч. (избранные стихи и проза). Ярославль, 1990. С. 291.

⁹ Там же. С. 292—294.

¹⁰ Сходство это проявляется и на ином уровне. В том же этюде «Поэзия как волшебство» Бальмонт утверждает, до мироорганизующего начала возвышая явление рифмы, что «…весь мир есть соответствие, строй, лад, основанный на двойственности…» (Там же. С. 281). Это соотносится с философскими воззрениями Набокова, склонного считать, например, что всякому значимому событию настоящего соответствует прообраз этого события в прошлом, а также с его поэтикой, о которой И. Бродский сказал однажды следующее: «…все они (романы Набокова. – П. С.) как бы о двойнике, о втором варианте, о зеркальном отражении <...> И мне пришло в голову, что, может быть, совершенно подсознательно в Набокове срабатывает принцип рифмы» (Бродский И. Книга интервью. М., 2008. С. 518).

¹¹ Набоков В.В. Искусство перевода // Набоков В.В. Лекции по русской литературе. СПб., 2010. С. 437.

¹² Ср.: «…Касбимский парикмахер (обошедшийся мне в месяц труда)». (Набоков В.В. О книге, озаглавленной «Лолита» (послесловие к американскому изданию 1958-го года) // Набоков В.В. Собрание сочинений американского периода: В 5 т. Т. 2. СПб.: 1999. С. 384).

¹³ См. эссе В. Набокова «О Ходасевиче», в котором Набоков не просто ставит в заслугу Ходасевичу его внимание к форме стихотворения, но и с философских позиций объясняет свое отношение: «…самые purs sanglots (искренние рыдания (фр.)) все же нуждаются в совершенном знании правил стихосложения, языка, равновесия слов; <...> поэт, намекающий в стихах неряшливых на ничтожество искусства перед человеческим страданием, занимается жеманным притворством, вроде того, как если бы гробовых дел мастер сетовал на скоротечность земной жизни; размолвка в сознании между выделкой и вещью потому так смешна и грязна, что она подрывает самую сущность того, что, как его ни зови – “искусство”, “поэзия”, “прекрасное”, – в действительности неотделимо от всех своих таинственно необходимых свойств» (V, 588—589).

¹⁴ Ср. слова К. Чуковского: «Бальмонт как переводчик – это оскорбление для всех, кого он переводит, для По, для Шелли, для Уайльда» (Чуковский К.В защиту Шелли. Весы. 1907. № 3. С. 64). Брюсов в 1904 году писал, что Бальмонт «из плохих переводчиков – худший» (Русские писатели о переводе (XVIII—XX вв.) / Под ред. Ю. Д. Левина и А. В. Федорова. Л., 1960. С. 566). Также об этом см., напр.: http://www.vekperevoda.com/1855/balmont.htm; http://balmont.lit-info.ru/balmont/articles/kalderon-balmonta.htm; http://magazines.russ.ru/inostran/2007/10/sh9.html

© П. А. Суслов, 2012

Суслов Павел Андреевич, аспирант Ивановского государственного университета.

А. Ю. Романов (г. Иваново)

«КОГДА Я ОТСЮДА УЙДУ БЕЗВОЗВРАТНО…»
 О публикациях в связи с кончиной К. Д. Бальмонта

Когда полный сил, радужных надежд и творческой энергии молодой Бальмонт 31 марта 1896 г. написал в альбоме своих петербургских друзей Л. М., М. К. и З. К. Станюковичей эти строчки: «Завещаю похоронить меня в Москве в Новодевичьем монастыре», сделав к ним ещё и приписку (постскриптум):

«И хоть бесчувственному телу
Равно повсюду истлевать,
Но ближе к милому пределу
Мне всё б хотелось почивать…» [1],

– друзья, разумеется, не придали решительно никакого серьёзного значения столь смелому его волеизъявлению (сделанному, кстати, в канун 1-го апреля): дескать, иронический розыгрыш-экспромт поэта, не более…

Но через десять лет он пишет уже иные строки – прон-зительные по своей интонации (стих. «Дрёма»):

«Когда я отсюда уйду безвозвратно,
Посадите цветок над дремотой моей,
Чтоб сонные грёзы цвели ароматно
В успокоенном теле моём,
завершившем обрядности дней…» [2]

– и эти слова 40-летнего поэта, пребывающего на чужбине, уже не кажутся невинным розыгрышем, в них – и его неутолённая боль, и «светлая печаль» – «как воздушный налёт серебра», мечты о грядущем и неземном, призрачно-прекрасном ином мире…

В жизни и творчестве Константина Бальмонта символ смерти, пожалуй, один из центральных (наряду с другими постоянными группами лексем в антонимичных парадигмах: солнце – луна, земное – небесное, свет – мрак, прошлое – будущее и т. п.). Но если в юношеские годы у «поэта с утренней душой» и было нечто личное «в этой жизни смутной», в его философском – пантеистическом – глубоко и сильно выстраданном понимании окружающего разнообразного и пёстрого бытийного мира (начиная от «жизнь утомила меня…» и до «меня пленяет всё: и свет, и тени…»), то с течением лет, на закате дней поэт-«солнечник» уже по-иному «смотрел продолжительно на поля позабытые», когда «Солнце поющее спало спокойно…», и с горечью признавал: «Давно моя жизнь отзвучала…» (сб. «Светослужение», 1937).

Поздравляя поэта-мэтра с 70-летием, Г. Адамович в своём панегирическом обращении к нему высказался, в частности, о феномене Бальмонта, о его восприятии современниками: «…Была новизна тона, новизна настроений, буйный скачок от чеховской сумеречной меланхолии к радостному слиянию со всем безбрежным миром, было живущее в каждой бальмонтовской строке утверждение о мире, который “должен быть оправдан весь, чтоб можно было жить!”. Бальмонт не писал стихов, Бальмонт пел песни, и ликующий голос его слушала вся Россия» [3].

Земной путь этого некогда «звездоликого» певца, из лучезарных блёсток строившего «целые сонаты, полные мудрой звучности и успокоительной гармонии» [4], а ныне потерявшего веру в себя ramolli – одряхлевшего, «утомлённого солн-цем» старца, завершился 23 декабря 1942 года. Поэт скончался во французском городке Нуази-ле-Гран – увы, вдали от «милого предела», о котором почти полвека назад написал в шутливом «завещании», припомнив строчки горячо любимого им Пушкина…

По словам Ю. А. Кутыриной, оставившей описание последних часов жизни Бальмонта, «умирающий поэт <…> что-то шепчет, напевает отрывки из своих стихотворений, замолкает, мучительно вспоминая, жмурится. Тогда жена его Елена Константиновна, верная спутница, друг, раскрывает томик его стихов и читает, читает, читает… и лицо поэта просветлело, оживает, – он весь в звуках, в воспоминаниях о звуках…» [4, 425].

Об этом читаем и в малоизвестном сегодня стихотворении киевского поэта Риталия Заславского (1928—2004):

* * *

Я русый, я русский… К. Бальмонт.

Сам он уже ничего не писал… 
Иногда перечитывал Бальмонта… 
Из писем жены поэта

Когда Бальмонт читал Бальмонта 
и бородёнкой рыжей тряс, 
кто-кто, а уж наверно он-то 
всё понимал в последний раз.

Звенела тоненько настройка, 
строка змеилась по губе.
Он пережил себя настолько, 
что удивлялся сам себе.

Какое это было счастье!
Зрачки блестели, как слюда.
Он так по-детски восхищался 
всем, что умел ТОГДА, ТОГДА.

И в старости – ненужной, тусклой – 
он просыпался в некий миг 
и был, как прежде, русый, русский, 
и вовсе даже не старик.

О странные метаморфозы!
Синица всё-таки в руке…
Бесцветные, как вечность, слёзы 
бегут по высохшей щеке.

Он всё забыл: смешные позы, 
вино, любовь, друзей, восторг.
Но кто же, кто же эти слёзы 
у старика опять исторг?

Он всё забыл: насмешки, фронда…
И только строк струилась вязь, 
когда Бальмонт читал Бальмонта,
и удивляясь, и смеясь. [5]

…В январе 1943 г. первые краткие сообщения о кончине К. Д. Бальмонта появились в «Парижском вестнике» и в берлинском (!) «Новом слове», позже, в феврале – мае, уже более обстоятельные статьи-некрологи – в белградском журнале «Ярь», в «Двинском вестнике», в газете «Новая заря» (Сан-Франциско) и «Новом журнале» (Нью-Йорк, США) и др. изданиях [6]. Ниже публикуются (по современной орфографии, с сохранением всех данных, даже ошибочных, о дате смерти и возрасте поэта) четыре статьи, до сих пор не печатавшиеся в России.

За предоставление ксерокопий этих уникальных материалов выражаем сердечную благодарность г-ну Ж. Шерону (США).

В. Унковский

Смерть Бальмонта

Константин Дмитриевич Бальмонт скончался 23 декабря в Нуази-ле-Гран, под Парижем, где он проживал последние годы. Поэт умер в возрасте 76-ти лет, от воспаления лёгких.

Одно время Бальмонт находился в клинике по нервным болезням. Жил в большой нужде, как все эмигранты-писатели. Помогали ему сердобольные люди.

Близкие друзья собрали деньги на похороны, купили могилу на 30 лет. Поэт похоронен на местном кладбище.

На заупокойной литургии и панихиде – в маленькой местной церкви – присутствовали, кроме вдовы и дочери, очень немногие. Но гроб утопал в цветах.

Дул резкий декабрьский холодный ветер. Дожди, шедшие в канунные дни, затопили могилу, и гроб потонул в известковой мутной воде.

Последняя книга Бальмонта, вышедшая в эмиграции, – «Ризе единственной» – посвящена России, её природе. В ней автор выявил себя глубоко национальным поэтом…

В 1920 году Бальмонт эмигрировал в Париж, несколько лет пробыл в Капбретоне, куда ежегодно приезжал И. С. Шмелёв. Маститый писатель встречался с поэтом ежедневно, и они стали большими друзьями. Вот слова Шмелёва, сказанные мне на днях: 

– Бальмонт – национальный поэт, что особенно подчёркивается в его стихах последних годов, начиная с 30-х, когда он поселился в Капбретоне. Мы всегда говорили о России и неповторимых красотах её быта. Экзотика (поэт много путешествовал) отступала перед властным напором всего родного.

К словам И. С. Шмелёва надо внести следующее дополнение:

Всероссийскую славу создали Бальмонту книги: «Горящие здания», «Горные вершины», «Птицы в воздухе» и др.

Обладая крупным поэтическим талантом, Бальмонт, и об этом нельзя умолчать, являлся одним из вдохновителей русской революции и ярким застрельщиком декадентства, тлетворный яд которого действовал разлагающе на общественные слои.

Отдавая справедливую дань тем его произведениям, которые являются творениями чистого искусства и могут восхищать, рождая чувства красоты, надо осудить те, которые имели политический характер или утверждали упадничество. Нива его поэзии изобилует плевелами.

Став эмигрантом, Бальмонт от многих прежних своих установок отказался и в последней изданной им книге, «Ризе единственной», действительно выявил себя поэтом национальным.

Парижский вестник. 1943. 9 янв. № 30.

К. Д. Бальмонт

В Нуази-ле-Гран под Парижем, на 77 году жизни, скончался 23 декабря 1942 года известный русский поэт Константин Дмитриевич Бальмонт и похоронен на местном кладбище.

* * *

Константин Дмитриевич Бальмонт, известный русский поэт, родился в 1867 году. Отец Бальмонта был председателем земской управы в Шуе. Бальмонт учился в Шуйской, потом во Владимирской гимназиях, а в 1886 году поступил на юридический факультет Московского университета. Он владел не только большинством европейских, но и восточными языками. После революции 1905 г. Бальмонт уехал за границу, посетил Египет, Грецию, побывал в Мексике и на океанских островах. В 1913 году он возвращается в Россию. После Октябрьской революции Бальмонт вновь эмигрирует за гра-ницу.

Многочисленные стихотворные сборники этого плодотворнейшего поэта разнообразны по настроениям и мироощущениям. Являясь последователем ницшеанского индивидуализма, поэт полюбил поэзию, как волшебство, и, написав об этом целую книгу, упивался звуками и рифмами ради них самих. Он слыл виртуозом музыкального стиха и признанным вождём символистов и декадентов.

Бальмонт известен и как блестящий переводчик. Его перевод уайльдовской «Баллады Рэдингской тюрьмы» считается шедевром. Поэзия Бальмонта, при отсутствии глубокого содержания, всё же сыграла крупную роль в деле обогащения русского поэтического языка и развития музыкальности нашего стиха.

Новое слово (Берлин). 1943. 29 янв. № 7 (493). С. 5.

Кончина К. Д. Бальмонта

Из Франции пришло тяжёлое известие: скончался крупнейший современный русский поэт Константин Дмитриевич Бальмонт.

Первые признаки душевного недуга, которым страдал Бальмонт, появились лет десять тому назад. Друзья при содействии Союза русских писателей и журналистов в Париже поместили его в клинику для нервнобольных. После довольно продолжительного лечения состояние поэта настолько улучшилось, что явилась возможность взять его из клиники и устроить в загородный дом отдыха, которым ведала монахиня мать Мария.

В 1935 году зарубежная печать отметила 50-летие литературной деятельности Бальмонта, и тогда удалось собрать для больного поэта свыше 20.000 франков; время от времени устраивались периодические сборы, и благодаря этому К. Д. прожил последние годы своей жизни, не нуждаясь в куске хлеба.

При каких обстоятельствах и когда именно К. Д. Бальмонт скончался, пока неизвестно. Сообщение, полученное из Парижа, относится к началу этого года.

К. Д. Бальмонт родился 17 июня 1867 года. В первой декабрьской книжке «Живописного обозрения» 1885 года помещены первые три стихотворения гимназиста Константина Бальмонта. Из Московского университета Бальмонт был исключён за участие в беспорядках. Первый сборник стихов Бальмонта вышел в Ярославле.

Литературная слава рано пришла к Бальмонту. Уже первые его сборники стихов принесли ему всероссийскую известность, и к 25-летнему юбилею [творчества, т. е. к 1910 г. – А. Р.] собрание сочинений Бальмонта насчитывало 15 книг. Поэт много путешествовал, был в Швеции, Норвегии, Франции, Италии. В 1905 году прожил полгода в Мексике; в 1911 году был в Египте, потом в Париже.

Помимо своего оригинального творчества, Бальмонт много и охотно переводил: Ибсена, Кристофа Марло, Гауптмана, Гамсуна, Словацкого, Руставели, Яр. Врхлицкого, Яна Каспровича, литовцев, болгар, сербов. Произведения Бальмонта печатались в «Русском слове», «Речи», «Русской мысли», в «Вестнике Европы» и т. д.

«Будем как Солнце» имело в России тираж, которого до Бальмонта при жизни не знал ни один русский поэт.

В 1912 году Бальмонт предпринял кругосветное путешествие: из Лондона на пароходе он обогнул Африку, углубился в страну Зулу. Затем достиг берегов Тасмании. Побывал в Новой Зеландии, в Австралии, на полинезийских островах, Фиджи, на Новой Гвинее, Яве, Цейлоне, в Индии и из Бомбея вернулся в Европу.

Весной 1914 года Бальмонт объездил большую часть России с лекцией «Поэзия как волшебство», и всюду в этой поездке его сопровождал шумный успех. Война 1914 года застала его в Париже. Через год через Швецию он вернулся в Россию, где и оставался до 1920 года. В эти годы он совершил поездку на Дальний Восток до Владивостока. Везде его лекции собирали многолюдную аудиторию и пользовались колоссальным успехом. В самые тяжёлые годы жизни в России поэт продолжал много работать, выпуская книгу за книгой. Уже в эмиграции он успел выпустить 17 сборников стихов, и свыше 10 книг остались в рукописях.

В Париже Бальмонт жил, очень нуждаясь. Стихи его печатались в «Последних новостях», в «Современных записках» и ряде других зарубежных изданий. В Москве у Бальмонта оставался сын Ника – талантливый пианист и поэт. Он умер от тяжёлого душевного недуга – вероятно, от той же самой болезни, которая свела теперь в могилу и отца.

Новая заря (Сан-Франциско). 1943. 30 марта.

Владимир Зеелер

К. Д. Бальмонт
(К восьмилетию дня кончины)

Всю ночь, не переставая, шёл дождь. Утро серое. Небо – без просвета, всё обложенное. Сыро, холодно. Грязно, пронизывающий ветер…

Путь неблизкий: метро, потом автобус до Нуази-ле-Гран. А там довольно далеко до Русского Дома. В крохотной домовой церковке там стоит гроб.

Нас совсем немного: Б. К. и В. А. Зайцевы, поэт Балтрушайтис с женой, А. В. и М. Н. Якимовы, Елена Константиновна, я и ещё двое из Союза журналистов. Отпевать умершего Константина Дмитриевича приехал из Парижа отец Дмитрий Клепинин, вскоре трагически погибший в гитлеровских застенках, в Германии. Всех нас собралось в этот пасмурный день только десять человек, а поместились мы вокруг гроба с трудом.

Долго шли за катафалком на кладбище. Опять начал моросить холодный дождь. Вырытая накануне могила наполовину была наполнена водой. Так в эту воду и опустили гроб нашего поэта Бальмонта… Тяжело и темно было на душе. И всё-таки последнее прости от друзей и Союза сказал я. Это было слово утешения измученной Елене Константиновне…

Умер Бальмонт 23 декабря 1942 года – восемь лет тому назад. Предали его прах земле на второй день Рождествен-ских праздников. Через год умерла и Елена Константиновна. Погребена на том же кладбище в Нуази-ле-Гран.

Бальмонт как-то сразу вошёл в литературу. Ему не пришлось «добиваться» признания. И слава пришла к нему тоже не исподволь, а сразу. Его имя стало известно всей необъятной России. Стихи его засверкали ярким солнечным светом. Они ошеломляли новизной слов, новизной построения, новизной мысли. Бальмонтом увлекались, зачитывались… И Бальмонт «пел», как птица… Он был неистощим…

Теперь на «расстоянии времени», когда бурный период увлечения поэтом прошёл, когда спокойно можно перечитывать его книги стихов, теперь явилась возможность критического отношения к его дару Поэта. Да и жизнь прошла большая, долгая, утихли увлечения, пришла старость, покрылась налётом плесени душа, да и сердце не так ровно и чётко бьётся – и всё-таки, конечно, не всё у Бальмонта равноценно. Есть и неудачи, есть и поза, но всё это не заглушает того поистине прекрасного, что дал нам Поэт в изобилии, полной чашей.

Молодым Бальмонта я лично не знал. Я его читал, я им увлекался, ждал каждой новой книжки его. Мой друг-художник, переплетавший изумительно книги, держал в запасе для меня сиреневый сафьян «для Бальмонта». К сожалению, «события» не дали возможности собрать «всего Бальмонта», и то, что было, – пошло на «походные воинские библиотеки» пришедших красных частей, или, попросту говоря, «на козьи ножки», на махорку, как почти вся моя библиотека.

Говорят, что Бальмонт был заносчив, горд, буен во хмелю. Вероятно, это было так, но в то время, когда мне пришлось его узнать и стать его близким другом, войти в его жизнь, общаться с ним последние пятнадцать лет его жизни, – это был потухший, надломленный старик, не растерявший, однако, своего изумительного дара. Первые годы своей изгнаннической жизни он ещё творил, переводил с болгарского, чешского, грузинского, польского… Ведь он знал невероятное количество языков!.. Печатался… Охотно читал новые стихи свои, был ласков, ценил дружбу, особенно «в жестоких днях, средь всякой лжи и скверны» [7]. Среди пятнадцати стихов, лично нам с женой написанных Бальмонтом, которые бережно храним мы в отдельном альбоме, есть одно удивительное по глубине и искренности – «Заветное слово» [8] – о дружбе. Вот строка оттуда:

«Дружба может быть любви вернее».

И в эти годы жизнь как-то ладилась у Бальмонта: были чешские стипендии, были французские академические выдачи, были меценаты – Розенталь – поддерживавшие наших писателей, учёных, были друзья и почитатели. Бальмонт не был забыт. Его помнили и ценили… Ну, а потом, постепенно, отпадала «поддержка», исчезали кредиты на помощь эмигрантам, печатание давало буквально гроши, и пришла нужда непреходящая, страшная, когда жизнь ограничивалась днём, только днём, так как завтра уже была неизвестность.

А потом пришло самое горькое: ударила болезнь. Психика не выдержала. Пришлось поместить в лечебницу для психически больных в Эпиней. Нужно было решать каждый месяц трудную задачу: изыскивать средства для оплаты частной лечебницы. Добрый профессор по нервным болезням, тоже эмигрант, русский [9], больше года посещал и лечил Бальмонта, ездя со мною в лечебницу – бесплатно, но содержание нужно было оплачивать.

Были и буйные припадки, когда этот небольшой и, казалось, совсем физически слабый человек разбивал вдребезги крепкую мебель, гнул переплёты железной кровати. В эти тяжкие припадки вызывали меня – это его успокаивало. Со мною он говорил почти как здоровый человек. Лечение привело к возможности оставить лечебницу и переселить его в Тиэ под Парижем, а затем в Русский Дом в Нуази.

За время болезни всё скромное имущество – обстановка, библиотека – всё ушло с молотка на оплату накопившихся долгов. И когда нужно было как-то устраивать заново жизнь после выздоровления, пришлось обратиться через «Последние новости» с призывом к друзьям Поэта помочь мне. Призыв был услышан, и щедрость друзей и во Франции, и в Англии дала возможность нанять там же в Нуази квартиру в две комнаты и обставить её всем необходимым.

Но эти годы – 35-й, 36-й и 37-й – болезни сказались снова вновь. Бальмонт стал физически и психически слабеть. Он начал забывать языки, не только экзотические, но и французский, итальянский, английский. Начисто. Он не помнил из них ни слова. Он перестал творить. Он понимал, что с ним происходит необычная вещь, что это болезнь. Он говорил мне, что наяву он не может связать и двух строк, не может подыскать рифмы, они ушли от него. И только во сне вдруг отчётливо он создаёт «прекрасный стих». Он радостно просыпается, стих ещё с ним. Он должен записать его, но… уже стих «растаял», рассеялся, как дым, и осталась лишь скорбь – сознание потери творчества. Странный феномен болезни…

А затем пришло и худшее: отвращение к еде. Через силу на уговоры Елены Константиновны он глотал некое количество жидкой каши, иногда выпивал стакан чаю. И опять с горечью печаловался мне, когда я спросил его, почему он не отвечает мне на письма мои – пишет жена, а не он. «Писать не могу. Да вообще, для чего я живу: ничего делать не могу, всё позабыл, и есть не могу и не хочу… Ведь жизнь ушла от меня, совсем…»

До чего скорбно и страшно было видеть, как человек разрушается. Прекрасный поэт, большой славы, интересный человек, больших знаний и большой культуры становится ничем, замолкает и уходит из жизни… Поистине это было страшно.

Так Бальмонт закончил своё земное странствие.

* * *

Когда вспоминаешь Бальмонта, когда думаешь о нём – неразрывно с ним встаёт в памяти жена его, спутница, помощница, няня и друг верный и преданный до самоотречения – Елена Константиновна.

Это явление – несомненно исключительное.

Недолго оставалась на земле после смерти своего Поэта Елена Константиновна. Ушла большая часть её жизни, покинул её и самый стимул её существования, и тихо ушла она в иной мир к своему Поэту…

Русская мысль (Париж). 1951. 5 янв. № 308. С. 4—5.

Примечания

[1] Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (1829); автограф (в альбоме Станюковичей): РНБ. Ф. 736. № 336. 2 лл. (см. также: [4, 426]).

[2] Русская мысль. 1908. Кн. V. С. 48. Обращаем внимание, что это стихотворение (не путать с одноимённой, «шуйской» «Дрёмой» 1929 г. [«Бродил я в прошлом океанами…»]) с того времени – за сто лет! – не перепечатывалось в России.

[3] Г. А. 70-летие К. Д. Бальмонта // Последние новости. 1937. 17 июня. № 5927. С. 3.

[4] Куприяновский П.В.; Молчанова Н.А. Поэт с утренней душой: Жизнь, творчество, судьба Константина Бальмонта. М., 2003. С. 428. Воспоминания Ю. А. Кутыриной (см. далее), племянницы И. С. Шмелёва, впервые напечатанные к годовщине кончины Бальмонта (Возрождение (Париж). 1960. № 108. Дек. С. 34—36), цит. по этому изданию.

[5] Заславский Риталий. «Когда Бальмонт читал Бальмонта…» // Серебряный век: Сборник. Киев, 1994. С. 214—215.

[6] Перечислим известные нам сегодня статьи и заметки разных лет, связанные со смертью К. Д. Бальмонта:

Унковский В. Смерть Бальмонта // Парижский вестник. 1943. 9 янв. № 30;

К. Д. Бальмонт // Новое слово (Берлин). 1943. 29 янв. № 7 (493). С. 5;

Погорелова Б. Бальмонт в жизни. Литературный фоторепортаж // Ярь (Белград). 1943. № 2 (февр.?). С. 11—15;

Гадалин В. К. Д. Бальмонт // Двинский вестник. 1943. 6 февр. № 6;

И. А. К. Д. Бальмонт (Памяти поэта) // Новое слово. 1943. 7 марта. № 18 (504);

Кончина К. Д. Бальмонта // Новая заря (Сан-Франциско). 1943. 30 марта;

Цетлин М. К. Д. Бальмонт // Новый журнал (Нью-Йорк). 1943. № 5 (апр. – июнь?). С. 356—363;

Žlabys-Žengė J. Lietuviškas Balmontas: [Литовский Бальмонт] // Ateitis. 1943. Nr. 54. Р. 4;

Евангулов Г. К. Д. Бальмонт (к годовщине смерти) // Парижский вестник. 1944. 22 янв. № 83.

Кратко – о двух авторах публикуемых нами статей:

Унковский Владимир Николаевич (1888—1964) – журналист, прозаик, эмигрант.

Зеелер Владимир Феофилович (1874—1954) – адвокат, журналист; в эмиграции с 1920 г. Секретарь Союза русских писателей и журналистов в Париже; неоднократно писал о Бальмонте, принимал близкое участие в судьбе поэта, особенно в последние годы его жизни.

[7] Из сонета Бальмонта, полный текст которого см. в Приложении; цит. по: Бонгард-Левин Г.М. Письма и стихотворения К. Д. Бальмонта В. Ф. Зеелеру // Россия и проблемы европейской истории: Средневековье, Новое и Новейшее время. Ростов, 2003. С. 265—275.

[8] Полный текст стихотворения см. в Приложении.

[9] Вероятно, это был доктор Сергей Михеевич Серов (1884—1960), в 1930-е гг. вступивший в Союз деятелей русского искусства (Париж) и бесплатно лечивший его членов. Летом 1931 г. он с женой Маргаритой Александровной (1892—1975) и дочерью Ириной (1915?—1999) жил в Капбретоне; Бальмонт неоднократно посвящал им свои стихи (1931, 1934), дарил свои книги.

ПРИЛОЖЕНИЕ

К. Бальмонт

Сонет

Владимиру Феофиловичу Зеелеру
Варваре Михайловне Зеелер

Я знаю, вы ненарушимо верны
И как за это благодарен я,
Вы прямо идеальные друзья,
В жестоких днях, средь всякой лжи и скверны.

Владимир Феофилович – примерный,
Варвара же Михайловна – струя
Живой воды, радушие жилья
Тому, кто шёл пустынею безмерной.

Что дать в замену? Сада больше нет
В моём владенье. Нет настурций рдяных.
Но вот – безукоризненный сонет.

И где б я ни был, в самых дальних странах,
Любовь друзей и дружеский привет
В моей душе продлят свой звёздный след.

Clamart.

1932.

21 сент[ября].

12 ч[асов] н[очи].

Заветное слово

Владимиру Феофиловичу Зеелеру

Я бродил пустынною долиной,
Было грустно и темно вокруг,
И шептал: «Когда б завет единый
Мне блеснул, – святое слово Друг!»
Дружба может быть любви вернее,
В прочности она верней всего,
Быть в печали, друга не имея,
Грустно, – обопрусь я о кого?
Так я думал и пошёл я к дому,
Предночной уже кончался гул,
И, тая тяжёлую истому,
Думая о дружбе, я уснул.
Но, едва окутало забвенье
И зареял сновидений круг,
Донеслось до слуха дуновенье: –
«Ты забыл, что у тебя есть друг!
О тебе и о твоей я милой
Вечно помню и жалею Вас...»
Голос пел с неотразимой силой,
И горели светы добрых глаз.
Бабочки порхали над цветами,
Голубел и золотился луг,
И звучало чёткими словами: –
«Ты забыл, но помню я, твой друг!»
Этот голос был светло напевен,
И во сне я весело вскричал: –
«Боже мой, да это же Душевин!»
И внезапно вспыхнул пламень ал.
Я проснулся, вижу, что лучами
Начерталось ярко на стене: –
«Я всегда с тобой, с двоими вами,
Я твой брат, и друг ваш, верьте мне!»

1937. 30 августа.

Noisy-le-Grand.

© А. Ю. Романов, 2012

Романов Александр Юрьевич, литературовед, составитель «Библиографии К. Д. Бальмонта», лауреат Всероссийской литературной премии имени К.Д. Бальмонта.

a-mce�+kas Balmontas: [Литовский Бальмонт] // Ateitis. 1943. Nr. 54. Р. 4;

Евангулов Г. К. Д. Бальмонт (к годовщине смерти) // Парижский вестник. 1944. 22 янв. № 83.

Кратко – о двух авторах публикуемых нами статей:

Унковский Владимир Николаевич (1888—1964) – журналист, прозаик, эмигрант.

Зеелер Владимир Феофилович (1874—1954) – адвокат, журналист; в эмиграции с 1920 г. Секретарь Союза русских писателей и журналистов в Париже; неоднократно писал о Бальмонте, принимал близкое участие в судьбе поэта, особенно в последние годы его жизни.

[7] Из сонета Бальмонта, полный текст которого см. в Приложении; цит. по: Бонгард­Левин Г.М. Письма и стихотворения К. Д. Бальмонта В. Ф. Зеелеру // Россия и проблемы европейской истории: Средневековье, Новое и Новейшее время. Ростов, 2003. С. 265—275.

[8] Полный текст стихотворения см. в Приложении.

[9] Вероятно, это был доктор Сергей Михеевич Серов (1884—1960), в 1930­е гг. вступивший в Союз деятелей русского искусства (Париж) и бесплатно лечивший его членов. Летом 1931 г. он с женой Маргаритой Александровной (1892—1975) и дочерью Ириной (1915?—1999) жил в Капбретоне; Бальмонт неоднократно посвящал им свои стихи (1931, 1934), дарил свои книги.

ПРИЛОЖЕНИЕ

К. Бальмонт

Сонет

Владимиру Феофиловичу Зеелеру
Варваре Михайловне Зеелер

Я знаю, вы ненарушимо верны
И как за это благодарен я,
Вы прямо идеальные друзья,
В жестоких днях, средь всякой лжи и скверны.

Владимир Феофилович – примерный,
Варвара же Михайловна – струя
Живой воды, радушие жилья
Тому, кто шёл пустынею безмерной.

Что дать в замену? Сада больше нет
В моём владенье. Нет настурций рдяных.
Но вот – безукоризненный сонет.

И где б я ни был, в самых дальних странах,
Любовь друзей и дружеский привет
В моей душе продлят свой звёздный след.

Clamart.

1932.

21 сент[ября].

12 ч[асов] н[очи].

Заветное слово

Владимиру Феофиловичу Зеелеру

Я бродил пустынною долиной,
Было грустно и темно вокруг,
И шептал: «Когда б завет единый
Мне блеснул, – святое слово Друг!»
Дружба может быть любви вернее,
В прочности она верней всего,
Быть в печали, друга не имея,
Грустно, – обопрусь я о кого?
Так я думал и пошёл я к дому,
Предночной уже кончался гул,
И, тая тяжёлую истому,
Думая о дружбе, я уснул.
Но, едва окутало забвенье
И зареял сновидений круг,
Донеслось до слуха дуновенье: –
«Ты забыл, что у тебя есть друг!
О тебе и о твоей я милой
Вечно помню и жалею Вас...»
Голос пел с неотразимой силой,
И горели светы добрых глаз.
Бабочки порхали над цветами,
Голубел и золотился луг,
И звучало чёткими словами: –
«Ты забыл, но помню я, твой друг!»
Этот голос был светло напевен,
И во сне я весело вскричал: –
«Боже мой, да это же Душевин!»
И внезапно вспыхнул пламень ал.
Я проснулся, вижу, что лучами
Начерталось ярко на стене: –
«Я всегда с тобой, с двоими вами,
Я твой брат, и друг ваш, верьте мне!»

1937. 30 августа.

Noisy­le­Grand.

© А. Ю. Романов, 2012

Романов Александр Юрьевич, литературовед, составитель «Библиографии К. Д. Бальмонта», лауреат Всероссийской литературной премии имени К.Д. Бальмонта.